Александр Журавлев – 12 картин неизвестного художника (страница 4)

В своем колхозе Антонюк работал конюхом и геометрию ног имел соответствующую, поэтому, когда он замер и присел перед финальным броском, конечности его образовали идеальное кольцо, животным воспринятое как единственный шанс на спасение. Точно горная лань, она пронеслась сквозь Антонюка, по пути задев рогами его опрометчиво незащищенные тылы. Антонюк с воем рухнул набок. Коза же, лягнув по пути еще и Иолайненнена и убежала за кухню.

Оставив раненых, мы двинулись в новую атаку. Казалось, силы ее бесконечны. Минут десять мы гоняли ее по полю под смех обеих рот. Боковым зрением, я заметил, что даже командиры оживились и делали ставки.

Немо раскраснелся, вспотел, отклячился, и уперев ладони в колени, подгонял нас советами. В конечно итоге, мы загнали несчастную в небольшую канаву, где она завязла на время в грязи. Этой заминки мне хватило, чтобы накинуть на козу шинель. Стреножив ее ремнем, мы принесли козу к ногам Чигарева и Немо. Немо сиял как бронзовый таз, а Чигарев наоборот выглядел немного опечаленным. Он отвернулся от козы, плюнул в сторону, и полез в кошелек. Козу оттащили в гараж и заперли в одном из боксов.

Командование тем временем прикидывало масштабы нанесенного ущерба. После нашей корриды плацдарм представлял собой ужасное зрелище. Весь покрылся сыпью козьих копыт и солдатских сапог, воронками падений и шрамами резких торможений. Необходимо было срочно устранять неполадки, так как машина за Уваровым уже ушла, а снег, как назло, прекратился.

Вспомнив про художественные способности своих подчиненных, Немо предложил решение – поле покрасить. Я был послан в хозчасть, где получил два ведра мела, которым мы и засеяли все следы охоты.

Поваром, я так и не стал. Все участники козлиной ловли от экзамена были освобождены, так как измарались недопустимо. Я особо не переживал, а вот Антонюк здорово расстроился, и даже подбивал остальных к бунту, но, когда руководство пообещало ему выдать удостоверение просто так, успокоился, стрельнул у Немо сигарету, и гордый ушел в казарму. А козу эту, как я позже узнал, Уваров все–таки прирезал по случаю приезда какого-то начальства, выдав за барана.

Картина пятая. Лахденпохский вепрь

Под Лахденпохьей, недалеко от границы раскинулось тихое божелесье. Если, раздвинув пушистый тростник, встать на берегу звонко струйной речки, что бежит в тех местах, и плюнуть в поток – плевок через некоторое время, обязательно, окажется в сопредельной Финляндии.

Речка вытекает из чистейшего озера, вода в котором столь прозрачна, что дно можно разглядеть в мельчайших деталях. Плывешь на лодке по этому озеру, и поражаешься нахальству упитанных рыб, ленно пасущихся в глубине: полосатые окуни, пернатая плотва и горбатые лещи расслаблено хлопают плавниками, осознавая безнаказанность поведения. Стада ожиревших, словно откалиброванных ракообразных, в мечтах об укропе и кипятке, бессмысленно пятятся по периметру. А красота вокруг такая, аж глаза режет. Каждая ветка, каждая ягода, каждая капля росы, словно бы просит о созерцании.

Двумя словами – райское место.

Мечта натуралистов, грибников, ботаников, и рыбарей всех мастей. Магнит для энтомологов и сторонников здорового образа жизни, и что закономерно, – место для посещения недоступное, мало того – секретное. К созерцанию открытое только сотрудникам N-ской воинской части, и служащим дома офицеров к этой же части приписанного.

К майским праздникам, руководством округа приято было решение – командировать сюда, отряд способных к изящным искусствам солдат. Причина столько неожиданного путешествия оказалась предельно простой.

В ближайшее время на территории подразделения положено было организовать сбор офицерского состава, под предводительством высочайшего командования. Место, обещавшее незабываемую рыбалку и баню, подобрано было идеально. Минус у диспозиции виделся один. Нетронутая цивилизацией природа вокруг части, не могла скрыть не тронутые косметическим ремонтом казармы, столовую и прочие ведомственные постройки. Везти руководство в такое убожество было опасно. Могли возникнуть неприятные вопросы, и для того, чтобы подготовить место к приезду дорогих гостей, требовалось участие профессиональных декораторов.

Вооруженный необходимыми бумагами, я покинул школу поваров и отправился в штаб тыла, где мне предписано было дожидаться транспорта до места назначения.

Транспорт – огромный, похожий на железный гараж стегозавр, с шестью жерновами черных колес, прибыл под вечер. Степенно подкатил, обляпанный сыпью боевой раскраски, выдохнул и замер. Из глаза водительского окна потянулся табачный дымок. С легкой неуверенностью, но в то же время с гордостью принадлежности к событию (машину разглядывали уже несколько зевак), я обогнул перечеркнутый шрамами заклепок корпус, и постучал в пассажирскую дверь. Избушка, избушка.

Из кабины высунулся тощий лейтенант. – Тебя что ли ждем? – сверху вниз оценил он мои бумаги и спрыгнул на землю. Щёлкнув костями (вот Кащей), присел пару раз и не разогнувшись окончательно, крутанул ручку двери, распечатав призму салона. – Ныряй. Докурим и поедем.

В лужице света, я отметил подходящий угол, и сел прямо на пол. Хрустящий лейтенант захлопнул дверь, точно ворота подземного царства. Машина дрогнула и рывком тронулась с места.

Внутри, словно в пещере. Пахло сыростью и, к удивлению, вином. Сталагмиты и сталактиты железных конструкций фургона, болезненно толкались на поворотах, и все усилия пассажиров (если были они здесь) уходили на сохранение занятой позиции. На очередном повороте фургон дернуло в сторону. Что-то упало и покатилось в сторону кабины, на финише вырвав из темноты изысканную фразу, обозначившую присутствие в пещере попутчика. Построение фразы показалось мне знакомым, а содержание говорило о начитанности спикера, но вступить в контакт не представлялось при такой езде никакой возможности.

Ехать хорошо. Ехать радужно. Везет тебя водитель – я его даже не видел – может он рябой, толстый или с хвостом и ногами лошадиными, однорукий или вовсе грек – не важно. Везет и везет. Ты сидишь и никому ничего не должен и никому ничем не обязан.

В армии такие моменты крайне редки и недооценены. Бывает после отбоя, когда длинный день, отмучив тебя уходит и ты лежишь под одеялом. Все спят, а ты не спишь. И где-то под одеялом, под исподним, внутри, под кожей ты – свободен. Ты снова тот, кто ты есть. Не рядовой и фамилия, а ты. Как раньше. Свободный человек. У тебя нормальные интересные мысли, свои планы, свои идеи.

Или вот на марше. Едешь и едешь. Не важно. Какая разница куда и зачем, главное, что ты в этот момент неприкасаемый.

Сидящим внутри данное состояние, судя по всему, так же было по душе, все ценили его и благородно помалкивали.Спустя полчаса фургон перестал трястись, очевидно, мы выбрались из города. Рывки перешли в плавное покачивание, нагружая веки предчувствием сновидений.

Дремоту неожиданно отогнал ностальгический звук, легкое цикличное поскрипывание стекла о железо. Вскорости пространство наполнилось соблазнительным запахом портвейна. Аромат, судя по всему, стимулировал не только меня, шевеление впереди усилилось и стало понятно, что в машине нас минимум трое.

– Будешь? – прямо перед моими глазами материализовалась плоская стеклянная бутылка.

По телу прокатилась волна тепла и гражданских воспоминаний времен становления личности. Песни у костра, неуклюжие танцы, чашки с вином. Портвейн.

Первый самостоятельный приобретенный алкоголь в моей жизни, презрительно названный соседом комнате и по совместительству собутыльником, «квадратом», назывался «Дагестан». Квадрат подразумевал равное соотношение в жидкости спирта и сахара. Считался, как правило, бабским. Сродни Токайскому или Кагору. Но оставаясь портвейном, главную свою функцию «Дагестан» выполнил, и благополучно нами был испит на втором этаже корпуса для вожатых четвертого отряда. Первый в ряду длинной цепочки последователей, солнечный дагестанский букет, навеки остался в памяти моих рецепторов, как государственный стандарт качества отечественного портвейна.

В обществе портвейн уважался за относительную цене крепость, нетребовательность к закуске, и доступность юным слоям. Всегда можно было попросить взрослого содействовать приобретению, ибо покупка водки уменьшала собственные шансы очередников, и не приветствовалась, а на портвейн, при наличии Столичной или Московской, а еще лучше Симбирской, внимания особо никто не обращал.

Портвейн, как, впрочем, и любой алкоголь в СССР, имел в зависимости от марки, имена народные, нежные, уточняющие эффект и национальность производителя; Три топора, Чернилки, Зося, Как Дам, Муха…

– Оставь маленько? – вернул меня обратно наш третий попутчик.

Я протянул фляжку, и заботливые мурены-руки утянули сосуд в темноту.

– А ножа консервного ни у кого нет? – после паузы, поинтересовался тот-же голос. – Пошарьте по сторонам. Может есть что подходящее. Мне жена тушенку положила домашнюю, хлеб, а ножа нет.

После упоминания еду, раздались ищущие звуки, напоминающие озвучивание батальных сцен в кинематографе. Я так же ощупал местность в радиусе рук, выдвинул ящик какого-то стола. Что-то длинное и острое кольнуло ладонь.