Александр Жолковский – Все свои. 60 виньеток и 2 рассказа (страница 23)

Я написал «предполагаемый остеомиелит», потому что это была лишь смелая медицинская догадка: анализ крови никакой определенной бактерии не идентифицировал, а брать пункцию радиологи и хирурги отказались, говоря, что сверлить для этого шею и позвоночник не менее опасно, чем делать полноценную операцию. Я спросил врачей, как же они установят, действительно ли это остеомиелит, и услышал, что если прописанный курс поможет, значит, диагноз был угадан верно.

– А если нет? – заволновался я.

– Тогда попробуем что-нибудь еще.

– То есть что? Еще пять недель уже других антибиотиков?!

– Посмотрим…

Это напомнило мне эпизод из фильма «The Bridge on the River Kwai» («Мост через реку Квай», 1957), где американца (его играет Уильям Холден), включенного в группу британских коммандосов, спрашивают, прыгал ли он с парашютом. Он отвечает, что нет, и ему назначают тренировочный прыжок, который, однако, вскоре отменяют: оказывается, процент смертности при этом слишком высок – 50%, так что лучше рискнуть уже при реальной заброске. (Прыгнет он удачно, но погибнет в финальной перестрелке у моста.)

Так или иначе, в больнице я провел c перерывом почти две недели и получил массу впечатлений. Новых, но во многом на удивление знакомых – не столько по прошлой жизни, сколько из литературы и кино. Какое-то словесное дежавю все время проступало из полусна, навеиваемого тоннами лекарств, направляя круглосуточное исполнение мной непривычной роли пациента. Я, как мог, соответствовал.

При хорошей страховке пребывание в американской больнице подобно жизни в роскошном отеле, на островном курорте или, пожалуй, на круизном лайнере – как в «Господине из Сан-Франциско». Тебе предоставляется огромный номер с душем и видом из окна, правда кишащий проводами, ибо набитый разнообразной техникой – от телефона, телевизора и компьютера (в котором хранится вся информация о тебе и других пациентах и прописанных процедурах) до управляемой ортопедической кровати, внутривенной капельницы и прочих медицинских приборов, рычагов, пультов и кнопок связи. Далеко отлучаться, конечно, не приходится, и вообще в чем душа держится, зато от забот обслуживающего персонала отбоя нет.

Себе ты почти не принадлежишь. То и дело – после, разумеется, предупредительного стука в дверь – твоя палата становится ареной деятельности представителей всевозможных родов медицинских войск, облаченных в соответствующие униформы. Это уборщики в серых комбинезонах, нянечки (благозвучно именуемые «партнерами по уходу», care partners) в зеленом, врачи и их ассистенты в белых халатах, дежурные медсестры в синем, еще другие медсестры и медбратья (узкие специалисты по особо важным уколам, тестам, рентгену, внутривенным катетерам и т. п.) в, подобно врачам, белом, официанты из больничного ресторана (с едой, по твоему телефонному заказу доставляемой прямо в постель – room service!), уже не помню в каком.

И так не только днем, но и ночью, в любое продиктованное ритмом лечения время. Причем нередко ты оказываешься объектом внимания сразу нескольких человек. Как-то раз медсестра мерила мне давление, в то время как нянечка меняла постель, а официант ввозил тележку с заказом, протягивая счет мне на подпись; заглянувшая с ежедневным обходом врачиха деликатно соглашалась подождать.

Литературные реминисценции не были сплошь макабрическими. Так, скопление вокруг меня больничного персонала привело на память Журдена, окружившего себя учителями и слугами и на пике аристократической эйфории призывавшего к себе сразу двух лакеев – исключительно чтобы убедиться, что они слышат его и готовы служить. В моем любимом фильме-спектакле «Комеди Франсез» (1954) Луи Сенье, игравший Журдена, нарочито растягивал сцену, окликая сначала одного слугу, а когда тот подбегал – второго (Mon laquais!.. Mon autre laquais!! – «Мой лакей!.. Мой другой лакей!!»). По своему профессорскому, да и жизнетворческому, обычаю, я тут же пересказал, прокомментировал и даже слегка разыграл, а ля Сенье, эту сцену, чем снискал драгоценное расположение дежурной медсестры, а главное – толстой и неповоротливой нянечки, на усилия которой мне предстояло положиться перед отходом ко сну.

Я был физически беспомощен, а ритуал укладки включал – помимо укрывания одеялом и тому подобных мелких услуг – надевание мне на ноги специальных электрических насосов, своей горячей пульсацией предотвращающих образование тромбов у обездвиженного пациента. Но я претендовал на большее.

Дело, во-первых, в том, что одеяла – в сущности, не более чем просто очень плотные нанковые простыни – грели слабо, так что мне их требовалось много. А во-вторых, в том, что с некоторых пор у меня в лежачем положении, а иной раз и в сидячем, за компьютером, стынут ноги. Морально я утешаюсь параллелью с бодлеровскими (а заодно и якобсоновско-левистроссовскими) savants austères, «учеными-аскетами», которые, как и любимые ими кошки, были frileux et sedentaires, «зябкими домоседами», практически же обхожусь лишней парой-другой носков на ночь. Но в своем ослабленном болезнью и лекарствами состоянии я стал замерзать не на шутку, и нянечки несли мне еще и еще одеял, а в ноги клали горячие компрессы (на каких-то медленно тлеющих искусственных углях), которые в середине ночи меняли на новые. Все это, однако, не спасало – назревала нужда в творческом прорыве.

На бодлеровских кошек надежды было мало, зато вдруг припомнилось экзотическое английское, точнее американское, словечко papoose. Американское – ибо заимствованное из одного из алгонкинских языков обозначение индейского младенца, а с переносом по смежности и упаковки его в матерчатый или кожаный заплечный мешок, удобный для материнской транспортировки. Это была чистая мифологема – в натуре я с индейцами не встречался, но на картинке где-то, скорее всего в каком-нибудь словаре, что-то такое видел, и образ миниатюрного человечка, запеленатого столь туго, что сохранялся четкий абрис тела, сразу представился моему мысленному взору.

Дальше было просто. Я произнес заветное слово, оказалось, что нянечка слышит его впервые, я объяснил его значение, добавив, что это именно то, что нам сейчас нужно, и предложил ей заглянуть в компьютер. Не знаю, что в точности она там увидела, наверное, что-то вроде:

Nez Percébabe. Фото Эдварда Кертиса. Библиотека Конгресса США / Library of Congress, Prints & Photographs Division, Edward S. Curtis Collection, [ LC-USZC4-8817]

Во всяком случае, именно эти и подобные картинки я потом нашел в интернете – и остался ими не вполне доволен, ибо идеального контура, стоявшего перед моими глазами, они не давали. Оставалось предположить, что зачаровавший меня силуэт имеет какое-то другое происхождение, и тогда в памяти всплыл безупречно скульптурный абрис фигуры Джеймса Бонда, с герметической тщательностью упакованного английскими моряками для инсценировки его подводного захоронения и последующей доставки с морского дна на секретную подлодку, где после недолгой операции по вскрытию этого саркофага в нем обнаруживается живой и невредимый Шон Коннери, с невинной улыбкой новорожденного тотчас обращающийся к капитану за официальным разрешением вернуться в строй («Request permission to come aboard, Sir!»). Соответствующие кадры из фильма с обнадеживающим названием «You Only Live Twice» («Живешь только дважды», 1967) можно посмотреть в специальном коротком ролике – всего 2 мин. 30 сек. (https://www.youtube.com/watch?v=FlIIflu2cik).

Кадр из фильма «Живешь только дважды» (You Only Live Twice), 1967, кинокомпания «Юнайтед Артистс» (United Artists), режиссеры Льюис Гилберт, Гарри Зальтцман, авторы сценария Роальд Даль, Ян Флеминг, оператор Фредди Янг, композитор Джон Барри

Но вернемся к моим ногам frileux. Техника пеленания à la papoose была охотно взята на вооружение, приспособлена к предлагаемым обстоятельствам, даже слегка усовершенствована (детали опускаю) и стала успешно передаваться от одной дежурной нянечки к другой. А однажды на вечернюю вахту заступили сразу двое care partners – уже знакомая пожилая латиноамериканка и новенький, сравнительно молодой мужчина, по виду тоже латиноамериканец, как потом выяснилось, родом из Гватемалы.

– Что, на этот раз действительно «два лакея»? – включился я.

– Да, вот тренирую помощника, будущую смену, – ответила нянечка. – Познакомьтесь: Роберто.

– Очень приятно, Роберто. Сегодня вам предстоит интересный опыт. Я страшно мерзну, и меня надо укутывать, как papoose. Вы, наверное, не знаете, что это такое?

– Почему же? Конечно, знаю. Мы с женой так пеленаем сынишку.

– А-а, отлично.

Я сделал вид, что не удивился, но внутреннее торжество меня так и распирало. Лексикографический раритет, вычитанный полвека назад из словаря, описав причудливую траекторию, не только обрел мимолетную игровую реальность в моих капустнических экзерсисах, но и получил самое прямое подтверждение на своей исконной – аборигенской – территории!

А это очень знакомая конструкция, сходная с сюжетами множества текстов – как разбиравшихся мной чужих, классических, так и моих собственных, мемуарно-виньеточных.

Первым приходит на ум mot Бертрана Рассела «Many people would sooner die than think. In fact, they do», анализу которого я посвятил специальную статью. В ней рассматривается убийственная ирония двойного каламбура: на would, вспомогательном глаголе сослагательного наклонения, прочитывающемся в данном контексте и буквально, – как ‘желали бы’; и на sooner, 1. ‘скорее, вероятнее’; 2. ‘раньше’, – актуализуются оба значения. В результате получается, что «Многие люди предпочли бы умереть раньше, нежели [они начнут] мыслить», что подтверждается: «Собственно, так они и делают».