Владимир Иванович Нарбут (1888–1938)
ИС, в т. ч. абсолютные, встречаются у Н. около десятка раз, часто с повышающими автономность перебоями (тире и перебивки вообще характерны для его стихов); иногда в инфинитивах отражается общее пристрастие Н. к южным диалектизмам и неологизмам.
Ср. в II фрагменте ст-ия «Лихая тварь» (1912) ИС 3+(2-1):
Пропадом – пойдет – писать напропалую, / расчухмаривать , расчесывать виски <…> В пригороде всем раскидисто живется – / парубкам, девчатам, бабам матерым: / посудачить вдоволь можно у колодца – / над окном кисельно-мутным: ледяным. / На ночь (клуба бестолкового не надо) / где-нибудь в каморе табуном засесть, / чтоб, попаровавшись, шибко на усладу / променять (малина!) отрочества честь.
В ст-ии «Сентябрь» (1906–1916?; оп. 1983?), с топикой ностальгии по детству и родным местам, ср. ИС 5:
И радостно и горестно стоять – ходить По жнивьям, сизым и осенним, в полумгле! Как, тая, каплет зелень поздних звезд – следить , Экстрактором царапать знаки на стволе И всюду чувствовать волхвующую нить!.. [Нарбут 1983, 72]
Аналогичная топика дана, напротив, под знаком иронии в «Порченом» (1913), с ИС 4:
Вернуться на село?! / О, никогда! / Слоняться под амбарами вдоль улиц, / сгорать и задыхаться от стыда: / родные, как от вора, отшатнулись!;
и в «Чете» (1913; оп. 1920), с длинной абсолютной ИС (3-1)+2 и большими отрезками, зависящими от инфинитивов, и характерными перебивками:
Блаженство сельское! / Попить чайку / с лимоном, приобретенным в лавчонке, / где продавец, как аист, начеку, — / сухой, предупредительный и звонкий; / прихлебывая с блюдечка, на дне / которого двоятся Китеж, лавра, / о мельнице подумать, о коне / хромающем: его бы в кузню завтра… / И, мысли-жернова вращая, вдруг / спросить у распотевшейся супруги: — / А не отдать ли, Машенька, на круг / с четвертой тимофеевку в яруге?.. <…> — В дежу побольше насолить бы груш, / надрать бы пуху с гусаков…
Довольно традиционный мотив силы (всадника) – в ст-ии «Казак из киргизов» (1914; оп. 1990), начинающемся с длинного назывного фрагмента и продолжающемся почти абсолютной ИС 5:
Скуластый и рыжий, с притертою пикой, Которая пяткой — в носок сапога, — Волчище степное, — ему ли без гика, Без свиста лететь на драгуна-врага! Притиснуться к гриве клокочущей, чтобы, Как светлый челнок, человеческий глаз Вылущивался из совместной утробы, Вертел острием и выдергивал враз. Густой (керосиновой) копотью-пылью Обдаться, копытами низ облупить И, выгнув до вывиха шею кобылью, Гнедую на круп, на чурбан осадить.
Растянутая перебивками ИС 3 – в ст-ии «Совесть» (1919, оп. 1922), с харáктерной топикой разбойничьей силы (по-видимому, на автобиографической подкладке):
Разве мало мною крови пролито, / мало перетуплено ножей? / А в яру, а за курганом, в поле, / до самой ночи поджидать гостей! / Эти шеи, узкие и толстые, <…> Хвать – за горло, а другой – за ножичек <…> И тошнит в грудях, томит немножечко. / А потом, трясясь от рясных судорог, / кожу колупать из-под ногтей, / И – опять в ярок, и ждать гостей / на дороге, в город из‐за хутора.
Ст-ие «В склепе» (1922), с постепенно автономизирующейся ИС 4, интересно топикой силы и мысленной метаморфозы субъекта в лошадь (ср. № 330 Багрицкого):
Где же искать мне губ твоих пух, Иней, что мы и летом растили, <…> Слушать тебя, тобою дышать И, задохнувшись душным помолом, Ноздри раздув, кобылой проржать, Мчась через гати, по суходолам.
«На смерть Александра Блока» (1921; оп. 1922) открывается синтаксически абсолютной ИС 4, но содержащей модальность вопроса и обращение ко 2-му лицу, состоящей из повтора первой пары инфинитивов и занимающей лишь четверть текста:
Узнать , догадаться о тебе, Лежащем под жестким одеялом, По страшной, отвиснувшей губе, По темным под скулами провалам?.. Узнать, догадаться о твоем Всегда задыхающемся сердце?.. Оно задохнулось!
[Нарбут 1990]
265. «Цедясь в разнеженной усладе…»
Цедясь в разнеженной усладе,
вся жизнь текла и – протекла.
Но как побрел бы, бога ради,
поклянчить грубого угла!
К сохе, в степи, где край непочат,
подвесть мордатого коня,
и, знаю, ветры защекочут
руками хлябкими меня.
И, только солнце выткет кокон,
в него залезет и замрет, —
чрез прясло, возле влажных окон,
перевалиться в огород,
нарвать моркови и укропа,
гнездо картофеля подрыть
и после, в печке низколобой,
сгребая пену, суп варить…
И, помянув Христа во вздохе,
отдаться тяге сна легко,
чтоб видеть медленные сохи
на горизонте – далеко…
265. ИС 7-1 занимает почти весь текст, начинаясь, как часто у Н., с подчиненного инфинитива (побрел бы… поклянчить), но постепенно абсолютизируется, благодаря длине и перебивке. Топика – типичная для Н. ностальгия по деревенской жизни, иногда подаваемая с иронией, но здесь без.
266. «…И тебе не надоело, муза…»
…И тебе не надоело, муза,
Лодырничать, клянчить, поводырничать,
Ждать, когда сутулый подымусь я,
Как тому назад годов четырнадцать!..
[приведено по фотографии автографа: Нарбут 1990, 402]
266. Последнее ст-ие Н. (написанное в предсмертном письме из заключения). ИС 4 – зависимая, но занимающая больше половины короткого (или оборванного?) текста и содержащая характерный для Н. диалектизм (или окказионализм?) поводырничать.
Борис Анисимович Кушнер (1888–1937)
267. «Управим заправские полозья времени…»
Управим заправские полозья времени,
По лосиному следу приспустим скоро:
Очередь завивать на колечках выселки,
Придержать отъезжающим запотевшее стремя.
На подпольи полуночи не бывать укору,
Как начнем подбирать по раскатам проселки,
В переметное свёрстывать, да навьючивать племени
Коренастого колкого уходящего волка!
Песьими лапками ободком по оврагу
Обивает голая у потемок пороги —
Да уж больно мала у ноги-то щелка:
Не пробиться ни коршуну, ни черному граку.
А у милой застужены обнаженны<е> ноги!
Как пойдут передергивать, перепрыгивать захлестни
И улезут медведицы под укаты в берлоги, 
