Владислав Фелицианович Ходасевич (1886–1939)
У Х. около двух десятков ст-ий ИП, начиная с абсолютной ИС 5 в первом ст-ии первого сборника «Молодость» (1908) – «В моей стране» (1907):
А в шалаше — что делать? Выть да охать, Точить клинок нехитрого ножа Да тешить женщин яростную похоть, Царапаясь, кусаясь и визжа.
В «сонете с соловьем» (черновое название) «Старинные друзья» (1907) ИС 3 занимает оба терцета (но не поставляет ни одной рифмы; ср. напротив, № 223):
Благословен ты, рокот соловьиный! Как хорошо опять, еще, еще Внимать тебе с таинственной кузиной, Шептать стихи, волнуясь горячо, И в темноте, над дремлющей куртиной, Чуть различать склоненное плечо!
В «Возвращении Орфея» (1910) абсолютная ИС 3 образует IV строфу (из шести):
Отец, отец! Ужель опять, как прежде, Пленять зверей да камни чаровать ? Иль песнью новою, без мысли о надежде, Детей и дев к печали приучать ? (сходный с предыдущим примером мотив повторности (опять) деактуализирует описываемое).
В переводе с иврита поэмы под ироническим названием «Вареники. Идиллия» (пер. 1918) Саула Гутмановича Черниховского (1873–1943), много переводившегося Х. и повлиявшего на него более других иноязычных поэтов, в I части есть ИС 6, зависимая (от работу), но постепенно автономизирующаяся; она посвящена идиллическому образу жизни и разрабатывает тему функционирования природы с точки зрения ее самой (т. е. с фундаментально «иной»):
Солнце проснулось вторым; румяное, лыком пылает, Стыдно ему, что оно запоздало, пора за работу: Кистью слегка провести по цветку; золотистую пудру Бабочке бросить на крылья; забытую струйку потрогать , Чтобы чешуйчатой спинкой сверкнул проплывающий окунь; Яйца лягушек согреть , пшеницы ленивые зерна Поторопить — и пчелу разбудить лучом веселящим.
Два ст-ия под одинаковым заглавием «Из дневника» перекликаются и концовками: инфинитивными медитациями о воображаемой смерти, ср.:
А я останусь тут лежать — Банкир, заколотый апашем, — Руками рану зажимать, Кричать и биться в мире вашем (1921; оп. 1922; ИС 4), —
и Пора не быть, а пребывать, Пора не бодрствовать, а спать, Как спит зародыш крутолобый, И мягкой вечностью опять Обволокнуться, как утробой (1925; оп. 1926; ИС 2+3).
Ср. еще аналогичный финал с абсолютной ИС 3 (и повторным опять) в «Жизели» (1922), последнем ст-ии, написанном до эмиграции из России:
И что ж? Могильный камень двигать Опять придется над собой, Опять любить и ножкой дрыгать На сцене лунно-голубой.
Одно из наиболее пронзительных мизантропических ст-ий Х. оригинально использует в двух первых строфах (из трех) топику метаморфозы (оригинально повернута и метапоэтическия тема языка):
Слышать я вас не могу. Не подступайте ко мне. Волком бы лечь на снегу! Дыбом бы шерсть на спине! Белый оскаленный клык В небо ощерить и взвыть — Так, чтобы этот язык Зубом насквозь прокусить… (1921; оп. 1922; ИС 1+(3-1)).
«Баллада» («Мне невозможно быть собой…»; 1925), примечательная виртуальным отказом от собственной идентичности и эмпатическим проникновением в «другого» (безрукого инвалида), опять-таки разрабатывает тему смерти: IX строфа (из одиннадцати) описывает воображаемое райское бытие инвалида в форме ИС 4:
«Pardon, monsieur, когда в аду За жизнь надменную мою Я казнь достойную найду, А вы с супругою в раю Спокойно будете витать, Юдоль земную созерцать, Напевы дивные внимать, Крылами белыми сиять <…>»
[Ходасевич 1989]
219. Бегство
Да, я бежал, как трус, к порогу Хлои стройной,
Внимая брань друзей и персов дикий вой,
И все-таки горжусь: я, воин недостойный,
Всех превзошел завидной быстротой.
Счастливец! я сложил у двери потаенной
Доспехи тяжкие: копье, и щит, и меч.
У ложа сонного, разнеженный, влюбленный,
Хламиду грубую бросаю с узких плеч.
Вот счастье: пить вино с подругой темноокой
И ночью, пробудясь, увидеть над собой
Глаза звериные с туманной поволокой,
Ревнивый слышать зов: ты мой? ужели мой?
И целый день потом с улыбкой простодушной
За Хлоей маленькой бродить по площадям,
Внимая шепоту: ты милый, ты послушный,
Приди еще – я все тебе отдам!
219. В беловом автографе ст-ие посвящено А. Г[ренцион] (впоследствии – А. И. Ходасевич, второй жене поэта). Тема побега с поля битвы восходит к Горацию (оде II, 7 «К Помпею Вару») и его греческим предшественникам, а во второй половине текста она оригинально соединена с картиной не дружеской попойки (как у Горация), а анакреонтического любовного блаженства, с опорой, в частности, на «Ночь» Пушкина. ИС 4, занимающая вторую половину текста, зависит от традиционного Вот счастье…, но постепенно автономизируется к концу. Ода Горация известна в ряде переводов, в т. ч. Фета, и в вольном переложении Пушкина «Кто из богов мне возвратил…» (1835; оп. 1840), со строками: Ты помнишь час ужасный битвы, Когда я, трепетный квирит, Бежал, нечестно брося щит, Творя обеты и молитвы? Как я боялся! как бежал!…, а также: И ныне в Рим ты возвратился В мой домик темный и простой, с которыми перекликается заглавие книги Х. «Счастливый домик» (1914) (куда вошло и «Бегство»); это заглавие – тоже пушкинского происхождения, ср. в ст-ии П. «Домовому» (1819): И от недружеского взора Счастливый домик охрани. Ст-ие Х. нарочито архаизировано лексически (ложе, доспехи, хламида) и просодически (использован Я6, как в фетовском переводе, но с укорочением до Я5 последних строк обрамляющих строф). Выход из прошедшего времени в настоящее и виртуальное панхронное состояние реализован переходом от личных глаголов к инфинитивам (аналогично финалу «[Из Пиндемонти»]», № 30). См. Ж-2007а.
220. «Мотать любовь, как нить, что шелкопряд мотает…»
Мотать любовь, как нить, что шелкопряд мотает;
Из сердца лить ее, как ключ, что не скудеет;
Ковать, как золото, – пусть блещет и сверкает;
Рассеивать ее, как зерна пахарь сеет;
Лелеять благостно, как мать дитя ласкает;
Таить ее – пускай в душе вскипает,
Как под землей родник; взвить ввысь, как ветер веет;
Рассыпать по земле, как пахарь зерна сеет;
Людей лелеять в ней, как мать детей ласкает;
И будет мощь твоя, как мощь мировращенья,
Потом как мощь земли – мощь роста и цветенья,
Потом как мощь людей, потом – как херувимов,
И будет наконец как мощь творца творенья.
220. Перевод. ст-ия Мицкевича (Adam Mickiewicz, «Snuć miłość»; 1839):
Snuć miłość, jak jedwabnik nić wnętrzem swym snuje, Lać ją z serca, jak źródło wodę z wnętrza leje, Rozwijać ją jak złotą blachę, gdy się kuje Z ziarna złotego, puszczać ją w głąb, jak nurtuje Źródło pod ziemią, – w górę wiać nią, jak wiatr wieje, Po ziemi ją rozsypać , jak się zboże sieje, Ludziom piastować , jako matka swych piastuje. Stąd będzie naprzód moc twa, jak moc przyrodzenia, А potem będzie moc twa, jako moc zywiołów, А potem będzie moc twa, jako moc krzewienia, Potem jak ludzi, potem jako moc aniołów, A w końcu będzie jako moc Stwórcy stworzenia.
Перевод близкий к оригиналу, но с интересными синтаксическими и семантическими отклонениями (см. Ж-2006а) и большей инфинитивностью – с абсолютной ИС 9, тогда как у Мицкевича ИС 7). Изменена схема рифмовки, но сохранены исключительно женские клаузулы; польский 12-сложник передан Я6. Общая топика – типичное для ИП слияние с Другим; метаморфозы в явления природы; мотив матери. Глубинная тема – метапоэтическая, образ творчества как уподобления природе и Богу.
221. Небытие
Ах, гнет земли стряхнуть бы с плеч!
Все позабыть, все сбросить, сжечь, —
Груз жизни, груз воспоминаний!
Веселой, легкой, нежной быть
И белою снежинкой плыть
В волнах серебряных, – в Нирване!
[Ходасевич 1983, 152]
221. Перевод ст-ия из сборника латышской поэтессы Аспазии (Эльзы Плиекшан, ур. Розенберг; 1868–1943) «Сумерки души» (1904). ИС 6 начинается в оптативе (с бы), но быстро абсолютизируется. Тема нирваны, небытия – инвариантная в ИП, как и другие мотивы: забвение, метаморфоза в снежинку, полет.
222. An Mariechen
Зачем ты за пивною стойкой? 
