И знать, что та, чей взор так радует меня,
Лишь искра малая бессильного огня,
Мечтой творимое творенье!
И нужно еще жить – не знаю, почему, —
Как бы покорствуя призванью своему,
Всегда оплакивать небывшую потерю!
И нужно еще жить – не знаю, почему, —
Наперекор душе, наперекор уму!
И я живу, и жду, и верю!
213. Четыре ИФ 4+2+2+1, зависимые от повторных анафорических нужно, распределены по трем строфам (5Я6+1Я4, с рифмовкой aaBccB), самый длинный ИФ – в I строфе, остальные во II и III. Первые два инфинитива отсылают к строкам пушкинской элегии «Безумных лет угасшее веселье…» (1830): Но не хочу, о други, умирать; Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать, вариацией на тему которой (написанной последовательным Я5 со строгой смежной рифмовкой двустиший) является данное ст-ие.
214. «Судьба моя простая…»
Судьба моя простая:
Искать и не найти,
За счастьем бегать, зная,
Что нет к нему пути,
Стучать клюкой дорожной
В чужие ворота,
Входить где только можно,
Где дверь не заперта;
За трапезою скудной
(И нищим подают)
Знать, что дворец есть чудный,
Где пляшут и поют,
Днем пляшут и смеются
И песни без конца,
А ночью слезы льются
С потухшего лица.
О жизнь, без слез, без песни,
Лихая жизнь моя,
Круг суетный и тесный
Земного бытия!
214. Зависимая ИС 6 занимает первые четыре строфы из пяти (IV не содержит инфинитивов, но зависит от знать в III). Топика – жизнь, мыслимая как безнадежные поиски счастья – путем вхождения в чужие ворота.
Владимир Пяст (Владимир Алексеевич Пестовский, 1886–1940)
215. «Нет, мне пеcни иной не запеть, не запеть, не запеть!..»
Нет, мне пеcни иной не запеть, не запеть, не запеть!
Только раз, только миг, человеку все небо открыто.
И, мгновеньем одним – все безмерное счастье изжито.
О, безмерное счастье! иного не сметь, не уметь…
Нет, мне рощи иной не любить, не любить, не любить.
Только раз, только миг предстает обиталище рая.
В том зеленом саду – там душа остается сгорая.
О, душа остается! Остаться! Не жить… И не быть…
Нет, мне жизни иной не узнать, не узнать, не узнать.
Только раз, только миг брыжжет ввысь ледяная громада.
Упадет – и уйдет – и пустыню покинет прохлада…
О, пустыню покинет! Покинуть! Не взять!.. И не дать!..
[Пяст 1922, 11–12]
215. П. был близок к символистам, особенно Блоку, который высоко оценил это ст-ие. Элементы твердой формы в структуре повторов, обрамляющих строфы, работают на абсолютизацию ИС 3+2+3+3+3+3, по принципу своего рода эха (кстати, все объемлющие рифмы строф инфинитивные): в первых строках строф инфинитивы отчетливо модальны, в последних – абсолютны. В топике примечательны мотивы «иного» и небытия; в метрике – редкий размер Ан5.
В качестве параллели и контраста ср. ст-ие «Завет» (1919) приблизительного сверстника П., пролетарского поэта Самобытника (Алексея Ивановича Маширова; 1884 [1886?]–1943), тоже с жесткими повторами управляющих слов, но глубоко отличным содержанием; ИФ 2+2+1+(1-1)+2:
Нужно быть прямым, суровым И стойким до конца. И, как боец, могучим словом Воспламенять сердца. Нужно быть бесстрашным коммунаром; Час битвы – впереди… И перед вражеским ударом Не отклонять груди. Нужно знать , что даром не дается Над темной жизнью власть, Нужно знать, что, может быть, придется Сраженным в битве пасть… Нужно даль бесстрашным взором мерить Сквозь грозные года И, умирая, беззаветно верить В бессмертие труда [Ежов, Шамурин 1925, 499].
Николай Степанович Гумилев (1886–1921)
У Г. нет целиком инфинитивных ст-ий, но есть длинные, в т. ч. абсолютные фрагменты и два десятка коротких ИС. В рамках его общей топики ИС часто служат описанию типового героического или иного экзотического модуса поведения. Ср.:
в третьем ст-ии знаменитых «Капитанов» зависимую, но быстро автономизирующуюся ИС 7:
Хорошо по докам порта И слоняться , и лежать , И с солдатами из форта Ночью драки затевать . Иль у знатных иностранок Дерзко выклянчить два су, Продавать им обезьянок С медным обручем в носу. А потом бледнеть от злости, Амулет зажать в полу, Все проигрывая в кости На затоптанном полу; —
и аналогичную топику в «Читателе книг» (1910), обнажающем литературную природу героизма, с практически абсолютной ИС 4 (следующей за зависимым ИФ 1):
Читатель книг, и я хотел найти Мой тихий рай в покорности сознанья, Я их любил, те странные пути, Где нет надежд, и нет воспоминанья. Неутомимо плыть ручьями строк, В проливы глав вступать нетерпеливо И наблюдать , как пенится поток, И слушать гул идущего прилива!
В «Осени» (1917), примечательной нарочитым отказом от героических претензий и нерегулярным белым стихом, финальная ИС 1+3 ставит привычную топику движения и созерцания на службу парадоксальному признанию «я» в собственном бессилии (но все же не частой в ИП установке на небытие):
Трудно преследовать лошадь Чистой арабской крови. Придется присесть , пожалуй, Задохнувшись, на камень Широкий и плоский, И удивляться тупо Оранжево-красному небу, И тупо слушать Кричащий пронзительно ветер.
Но в «На Северном море» (1918), тоже написанном белым стихом, ИС 4 занимает целую строфу, где те же провалы и даже смерть поданы в обычном для Г. приподнятом ключе:
О да, мы из расы Завоевателей древних, Которым вечно скитаться , Срываться с высоких башен, Тонуть в седых океанах И буйной кровью своею Поить ненасытных пьяниц – Железо, сталь и свинец.
В одном из последних ст-ий, «Мои читатели» (1921), программном и оказавшемся итоговым, Г. как бы зеркально возвращается к раннему «Читателю книг» – теперь не «я» читает о героях, а они читают его (Я учу их…); ИС 3+3+2, с топикой перемещения, воспоминания и цикла жизнь/смерть, завершает последнюю (из трех), самую длинную строфу:
Но когда вокруг свищут пули, Когда волны ломают борта, Я учу их, как не бояться , Не бояться и делать, что надо. И когда женщина с прекрасным лицом, Единственно дорогим во вселенной, Скажет: «Я не люблю вас», — Я учу их, как улыбнуться, И уйти, и не возвращаться больше. А когда придет их последний час, Ровный, красный туман застелет взоры, Я научу их сразу припомнить Всю жестокую, милую жизнь, Всю родную, странную землю И, представ перед ликом Бога С простыми и мудрыми словами, Ждать спокойно его суда.
[Гумилев 1988]
216. Дон Жуан
Моя мечта надменна и проста: 
