ИС 3: Я тогда был стихами замучен, Мчался в пенистых строк полосе, Если б мне бы такая же участь – Путь вернейший указывать всем, По словесной по накипи черной Во весь рост проноситься внизу И подняться над пеной просторной, Отдышавшись от рифм и цезур («Лоцман», 1936 [Тихонов 1981, 259]);
ИС 4: Стих может заболеть И ржавчиной покрыться Иль потемнеть, как медь Времен Аустерлица, Иль съежиться, как мох, Чтоб Севера сиянье — Цветной переполох — Светил ему в тумане («Стих может заболеть», 1938, оп. 1945).
Начиная с 1940, ср.:
ИФ 2, с автономизацией, после перебивки, во втором члене: И не в смысле переносном Путник жадно норовит Уплетать холмы и сосны, Больно вкусен этот вид! Запивать струею чистой, Ковш подняв над головой, Чуть соленой, чуть шерстистой, Темной влагой стиховой! («Где-то в душном Камеруне…», 1940, оп. не позднее 1945) [Тихонов 1985, 297];
абсолютную ИС 3+1, в басенной советской «сатире»: Обиды все и неудачи Сложить в один мешок большой И написать углем горячим: «Все это звалося душой!» И бросить в пруд, не размышляя, Но над прудом висит печать И надпись грозная, глухая: «Прошу прудов не засорять!» («Пруд», 1940; [Тихонов 1985, 302]);
ИС 3: В нем нет никакой перемены, Но с новым волненьем опять Смотрю на суровые стены, Чтоб заново жизнь осязать. Вновь пить из такого ж кувшина Железную воду Куры, Грядущего видеть вершину В сиянье далекой горы («Домик в Гори», 1948) [Тихонов 1958, 473];
ИС 3: Он сердцем помнил: береги Вот эти мирные границы – Не раз, как волны, шли враги, Чтоб о гранит его разбиться. Исчезнуть пенным вихрем брызг, Бесследно кануть в бездне черной – А он стоял, большой, как жизнь, Ни с кем не схожий, неповторный! («Ленинград», 1941–1943 [Тихонов 1981, 315]);
ИС 3+3: Не буду с тобой совещаться о деле И славить иль в честь твою пить — Я просто люблю на проспект Руставели Без всяких забот выходить. / Смешаться с толпою тбилисцев и с ними Пойти по знакомым следам, Где, может быть, встречу далекое имя И вновь его сердцу отдам («А сколько, Тбилиси, тебя воспевало…», 1948 [Тихонов 1981, 348]);
ИС 1-1/3, с характерным повторным чтоб и перебивками: Чем в скучных селах этих жить И безнадежно и сурово, Так лучше уже так бродить, Чтоб в новом месте вечер новый, Чтоб жить в дороге, налегке, Блуждать, где ноги захотели, Чтоб хоть старухой на быке Вдруг сказка въехала в веселье! Чтоб скрасить мрак и нищету, Усталость, темную обиду, Тяжелой жизни маету, Где все так ярко только с виду («Кочевники-патаны», 1951) [Тихонов 1974, 56–58];
ИС 5, с постановкой нанизывания героических инфинитивов на службу советской теме: Мы посланцы мира ныне, И любой из нас готов Мерзнуть в каменной пустыне, Согреваться у костров, Вновь с холодного рассвета Путь без отдыха вести, Знамя мира, знамя света, Коммунизма пронести. Пронести сквозь вражий жабий Визг, сквозь вражий крабий мрак («Дуаб», 1951 [Тихонов 1981, 386–387]);
ИС 4-1/1: <…> Мы вправе захотеть, Что стаи лучших строк Должны еще взлететь. И снова показать, Как сердце поразить, И вновь недосказать, И вновь полет продлить («Как снежные верхи…», между 1975 и 1979, оп. 1981 [Тихонов 1981, 534]);
ИС 1+4: Вам надоело всё чего-то ждать, Вы разрешили, как всегда, опять Губам смеяться и глазам сиять, Весельем сердца всех вооружать! И зажигать игрой того огня, Кому все чувства — близкая родня <…> («Мне кажется, что были вы всегда…» (между 1975 и 1979, оп. 1981 [Тихонов 1981, 550]).
338. «Надо все преломить и измерить…»
Надо все преломить и измерить,
Ничему не поверить на глаз.
И на слух ничему не поверить,
Вновь граненьем проверить алмаз.
Посмотреть, не солены ли соты,
Не преснеют ли соли земли,
Не в поддельные ли переплеты
Наши книги переплели?
Не смущаясь, что мир наш давний,
Снова жизнь и стихи сгустить —
Чтобы проще гвоздя и камня
В память наших детей врасти.
[Тихонов 2005, 75]
338. Из ранних, не печатавшихся при жизни Т. стихов, написанных в авангардно-революционной стилистике. Постепенно абсолютизирующаяся ИС 8, зависящая от категорического надо, с постепенным удлинением и синтаксическим усложнением фрагментов, подчиненных инфинитивам. Тема недоверия к прошлому иконизируется в финале пропуском одного слога в последних пяти строках правильного до тех пор Ан3 – параллельно сдвигу в семантике инфинитивов от «проверки» к «новым положительным действиям». Топика – восприятие (под знаком недоверия) и увековечение в будущем (памяти потомков).
339. «Я снова посетил Донгузорун…»
Я снова посетил Донгузорун,
Где лед светил в реки седой бурун.
Остры, свежи висели вкруг снега,
Я видел: жизнь моя опять строга,
И я опять порадовался ей,
Что можно спать в траве между камней,
И ставить ногу в пенистый поток,
И знать тревогу каменных берлог.
В глуши угрюмой, лежа у костра,
Перебирать все думы до утра.
И на заре, поднявшись на локте,
Увидеть мир, где все цвета не те…
[Тихонов 1981, 277–278]
339. Донгузорун – название горы, реки и перевала в Приэльбрусье (Кавказ). ИС 5 в придаточном предложении, занимающем последние 7 из 12-ти строк. Топика – типичный для Т. азиатский извод гумилевского конквистадорского романтизма, с мотивами возврата в иное, передвижения, восприятия и суточного цикла в его оптимистическом варианте (ночь – утро).
340. «Каких рассказов вас потешить…»
Каких рассказов вас потешить
Такой бродяжьей пестротой,
Такой веселостью нездешней,
Такой нелепой прямотой,
Чтоб вы могли уже в постели
Упав лицом в подушек снег,
Одна зеленой их метели
Легко смеяться в полусне…
[Тихонов 1985, 295]
340. Рассказов… пестротой – опора на готовые названия литературных произведений: раннего сб. Чехова («Пестрые рассказы», 1886) и одноименной книги римского автора Элиана (II–III вв. н. э.). Нездешней – опора на название сб. ст-ий Кузмина «Нездешние вечера» (1921). В постели, одна, снег, метели – возможные отсылки к «Соломинке» Мандельштама (1916): Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне… подушки… кровать… лед бледно-голубой… в комнате тяжелая Нева… ИС 1-1 охватывает все ст-ие – единое сложно-подчиненное предложение, с инфинитивами в обрамляющих строках. Первый инфинитив – сказуемое главного вопросительного предложения, инвертированного, да и синтаксически очень изощренного (стандартно было бы: *Я хочу потешить вас пестрыми рассказами о своем бродяжничестве… – по модели фетовского № 53: Я пришел к тебе с приветом, Рассказать, что солнце встало <…> Рассказать, что отовсюду На меня весельем (!) веет), второй инфинитив зависит от модального сказуемого придаточного (могли). Импрессионистически набросанное разнообразие впечатлений и горизонтов (бродяжьей, нездешней, веселостью) контрастно совмещается с нарочитой косвенностью (смещенностью и вопросительностью) синтаксиса и камерностью обстановки в спальне адресатки (в постели, в полусне, легко). В начале весь далекий хаос интонационно (благодаря косвенности) ставится в зависимость от воли героини, а в конце, напротив, метафорически накладывается на интимный интерьер (подушек снег, одна в… метели). Этому вторит контраст между, с одной стороны, сложностью синтаксиса (в придаточном есть еще и деепричастный оборот) и интертекстуальной подоплекой текста, а с другой – структурным минимализмом (это одно предложение), симметриями (главное и придаточное делят текст ровно пополам, инфинитивы расположены зеркально), четкостью повторов (подряд идут три однородные анафорические строки с Такой), правильностью версификации (Я4жм – самый обычный размер) и непринужденностью (ср. прямотой) тона. Тематическое ядро ст-ия органично совмещает любовный мотив («я [остающееся неназванным] – вы») с типичным для ИП ходом от «иного» к «домашнему» и метапоэтическим топосом (каких рассказов; ср. Я научился вам, блаженные слова в «Соломинке» и ранее у Фета: Рассказать… <…> Что не знаю сам, что буду Петь, – но только песня зреет). См. Ж-2008б.
Сергей Милиевич Рафальский (1896–1981)
Р. – эмигрант, представитель поэзии так наз. пражского «Скита (поэтов)».
341. «Как солнечные, зреющие нивы…»
Как солнечные, зреющие нивы,
как женщины, успевшие зачать,
слова мои теперь неторопливы,
и мирная дана им благодать.
И мне дано, переживя порывы,
беспутство сил покоем обуздать,
к родной земле – ветвями гибкой ивы
мечты и сны блаженно преклонять.
И вспоминать звенящую, как звезды, 
