320. И лодка – повернувшись… не может… – ср. (неинфинитивное) ст-ие Блока «Барка жизни встала…» (1904): Барка жизни встала На большой мели. <…> Входит кто-то сильный В сером армяке. Руль дощатый сдвинул, Парус распустил <…> Тихо повернулась Красная корма <…> Только нас с собою, Верно, не возьмут!
Изощренная строфическая композиция aBc aBc cDe cDe (два шестистишия с максимально растянутой рифмовкой и общей цепной рифмой на -но) построена на эффектном повторе рифмующего слова в середине ст-ия и соответствующем сдвиге рифмовки: проходящая через весь текст мужская рифма с = -но переходит из конечной позиции в трехстишиях в начальную. Этот зеркальный перелом подхватывает исходный мотив отражения луны в воде, контрастирует (но и согласуется) с последующим мотивом якобы невозможного, но все-таки поворота (что поддержано консонансным сходством двух первых рядов женских рифм, образующих как бы неточную рифму-парономасию: пятак веток так этак). В соответствии с темой пробуждения, надежды, смены ночного света дневным и открывания окна, этот сдвиг в буквальном смысле слова открывает структуру: лейтмотивная цепная рифма не замыкает, а открывает вторые трехстишия рифменной цепи, кончающиеся теперь более широко: двумя рифмами, несущими новое, разное, а не знакомое, тождественное и как бы имитирущими круги, расходящиеся по воде от центра симметрии – повтора слова предрешено. Особый финальный эффект – трансформация тупикового дно в светлое дня, подготовленная как бы неточной рифмовкой первой половины ст-ия.
Постепенно автономизирующаяся ИС 3 приходится на вторую, виртуально-оптимистическую половину ст-ия (с контрастным предвестием в первой – ИФ не может повернуться, лишающим лодку ее привычной в ИП роли «траспортного средства в иное»), причем инфинитивность полностью завладевает лишь последним трехстишием, но постепенный переход к этому от прош. вр. через наст. вр., а затем условное и повелительное наклонения организует всю глагольную структуру. Ст-ие в целом является обращением «Зимнего утра» Пушкина, написанного регулярными шестистишиями AAbCCb и содержащего лейтмотивные образы луны, прозрачного леса, окна, дня, пробуждения и др. А игра И. с так и этак может восходить к пушкинским «Ты и Вы» и его мадригалу Россет-Смирновой «Полюбуйтесь же вы, дети…» с рефреном …эти, Те, те, те и те, те, те (см. Ж-2007б).
321. «Рассказать обо всех мировых дураках…»
Рассказать обо всех мировых дураках,
Что судьбу человечества держат в руках?
Рассказать обо всех мертвецах-подлецах,
Что уходят в историю в светлых венцах?
Для чего?
Тишина под парижским мостом.
И какое мне дело, что будет потом.
321. Тишина под парижским мостом – отсылка к типовому образу французского бездомного – клошара, ночующего под мостами через Сену (и, возможно, к конкретному стихотворению Г. Аполлинера «Sous le pont Mirabeau coule la Seine…»); что будет потом – намек на знаменитые слова «После нас хоть потоп», приписываемые маркизе де Помпадур. Еще одна вариация на тему безнадежности существования, на этот раз под углом скептического взгляда на историю и готовности довольствоваться нищенским минимумом (правда, без использования ИП с коннотациями нирваны). ИС 2, занимающая два из трех двустиший, квазиабсолютна ввиду ее конкретной модальности: риторического вопроса, кстати, повышающего виртуальность ИП.
322. «Что ж, поэтом долго ли родиться…»
Что ж, поэтом долго ли родиться…
Вот сумей поэтом умереть!
Собственным позором насладиться,
В собственной бессмыслице сгореть!
Разрушая, снова начиная,
Все автоматически губя,
В доказательство, что жизнь иная
Так же безнадежна, как земная,
Так же недоступна для тебя.
322. ИС 1+3 охватывает практически все ст-ие, так как вторая строфа – деепричастный оборот с подчиненным ему придаточным, зависящий от ИС первой строфы. Топика – совмещение метапоэтической темы с инфинитивными мотивами жизненного цикла и устремления к «иному», здесь названному по имени (жизнь иная), но недоступному – в духе экзистенциального отчаяния, характерного для позднего И.
323. «Я хотел бы улыбнуться…»
Я хотел бы улыбнуться,
Отдохнуть, домой вернуться…
Я хотел бы так немного,
То, что есть почти у всех,
Но что мне просить у Бога —
И бессмыслица и грех.
323. ИС 3 в начале дополнена в конце ИФ 1, располагающимся на более зависимом синтаксическом уровне. Топика – ностальгическое возвращение к «иному»=«родному», и, как всегда у позднего И., с приятием минимума.
Николай Авдеевич Оцуп (1894–1958)
Образец ИП есть также в поэме «Дневник в стихах» (оп. 1950); этот фрагмент печатался также отдельно под заголовком «Красавица (Отрывок из поэмы)» (1934):
Осенью улавливает ухо Желтых листьев шелест на лету, Лучше бы не помнить , что старухой Будет и красавица в цвету. Что мучительней и бесполезней, От судьбы отстаивать себя <…> Что же – Покоряться и стареть – Никуда от этого не деться , На лицо прекрасное смотреть, Любоваться и не наглядеться И вздыхать и думать: не одна Светлая у жизни сторона [Крейд, 261](абсолютная ИС 8, предваренная зависимым ИФ 1-1; топика: женский вариант печального жизненного пути: старение).
324. «Идти, идти, быть может, и вперед…»
Идти, идти, быть может, и вперед,
Но что же мы в природе изменили —
Все так же зимний ветер пыль метет
И леденит фиалки на могиле.
Идти, идти, в заботах и слезах,
Всему на свете узнавая цену,
И все, что погибает на глазах,
И все, что поднимается на смену,
Все равнодушнее, все холодней
Следить и, уставая понемногу,
На жизни убывающей своей
Сосредоточить страшную тревогу.
Да, укорачивается она,
И ничего еще не прояснилось.
Стихи закончены, ночь холодна,
В таком-то месте то-то приключилось.
О, даже чувствуя за этим всем
Неясный луч какого-то просвета,
Как страшно спрашивать себя: зачем?
И помнить, что не может быть ответа.
[Крейд, 253–254]
324. ИС 2+4+(2-1) – или 6+(2-1), если строки 2-4 первой строфы рассматривать как перебивку единой серии, особенно учитывая тавтологичность начального фрагмента Идти, идти и его точный повтор при подхвате после перебивки. Топика – попытка преодолеть тяжесть жизни трезвым усилием.
Георгий Аркадьевич Шенгели (1894–1956)
ИП появляется у Ш. рано, ср.:
Лишь травам вкрадчивым отрадно там цвести , И душный яд струить, что колдовски волнует. И в час, когда лучи алеют на песке, Скользят по врезанным в сухой полыни рельсам, Люблю я там бродить в задумчивой тоске С моим пергаментным преступным Парацельсом, И тайный слушать звон полдневной тишины, Душой холодною багровый звон впивая, И тихо раскрывать головки белены, И в склянку собирать сок листьев молочая («Я знаю тихий дол. Отлогие холмы…»; 1915; оп. 1918; это средние строфы; ИС 2+4);
Да, стиснуть зубы, губы сжать , как шпагу Перо в тугие пальцы вплавить, сердце Взнуздать и мысль рассечь ланцетом, — вот Поэта полуночный подвиг («Поэту»; 1921; ИС 5 с метапоэтической темой);
Да, воскресить , друзья, великолепный бред, Сны о Колхиде несравненной, И золотым руном, как знаменем побед, Отяготить корабль надменный! Необозримые потом проплыть моря И, руль направя к землям старым, В родимой гавани повергнуть якоря, Гордясь богатством и загаром!.. («Умолк вечерний дождь. И горних облак вязь…», 1926, оп. 1927; абсолютная ИС 4 в середине неинфинитивного ст-ия из шести строф, с мотивом водного странствия);
А хорошо бы за угол внезапно Свернуть , — чтобы совсем не по дороге, – Глазеть на склянки в окнах москательной, Поссориться с мальчонкой босоногим, За три копейки выпить у киоска Стакан воды с сиропом ядовитым И вдохновенно в школу опоздать!.. («Вплавь!», 1937, оп. 1988; ИС 5 во 2-й из 6 неравных строф; вероятно влияние мандельштамовского «Еще далеко мне до патриарха…», 1931);
Велика Нога немного, но прекрасной формы… Такую бы одеть в кунтуш лимонный, Обуть в сапожки алого сафьяна На каблучках, как рюмки, посадить На серую поджарую кобылу, Дать в руки плеть, придать борзых и – в поле, <…> И наконец, в одиннадцать часов, Свободен он. Он может жить. Читать. Любить. Отцом быть, мужем, человеком!.. («Иноходец», 1938, оп. 1997; ИС 5+4, квазиабсолютная);
Стала слушать пение Вардана, Стала млеть , и жмуриться, и таять, По ночам метаться на перинах, Томиться на пухе журавлином, Стала призывать к себе Вардана, Чтобы рыться в цензах и кадастрах <…> Объяснил мне, в чем моя должность. Он-де хочет властвовать над миром, Вновь забрать Сирию с Египтом, Уничтожить престол персидский И загнать в Аравию арабов. А потом из Италии дивной Лангобардов вымести грубых И на острове Испанском иберам Подписать свою державную волю, А затем уж галлов и бриттов, И неведомых каких-то фризов Забрать (на что они сдались?) Под свою высокую руку. А внутри державы ромэйской Ереси выполоть, как плевел, А нобилей, злых и непокорных, Титулов лишить да имений, И мужичье обуздать своеволье, Посадить их на царскую пашню, Чтобы всюду был в стране порядок — На земле, как в обители райской! <…> Ну и должен я, старый товарищ, Быть начальником кухни дворцовой, Императору стряпать самолично, Самому покупать все припасы, Заказать особые кастрюли, Ендовы, кувшины и кубки С крышками да прочными замками, А ключи от них носить на шее. Слова нет: важнейшая должность, И доверие — уж большего нету! («Повар базилевса. Византийская повесть»; 1941–1946, оп. 1997; ИС 1+5+(1-1)+11+5).
