А в стихотворной драме «Вечный жид» (1915–1916) длинная абсолютная ИС 7+2+(1-1)+2+2+2 протягивается через многочисленные перебивки и диалогические смены говорящих:
ПОЭТ: Ах, упасть на кровать, как кидаются в омут, И телами, Как птица крылами, Как в битве знамя, Затрясти и захлопать. А губы вскипят сургучом и застонут. И всю эту черную копоть Любви до бессилья раскутать. Пропотеть любовью, Как земля утренней росою, ни разу не спутать, Не позабыть, где изголовье! <…> ЖЕНЩИНА: Тогда нежно ласкать моего хорошего, Втиснуть, как руку в перчатку, в ухо слова… <…> Мечтать о том, Что быть бы могло! <…> ПОЭТ: Тихое «нет» перемножить на «да» – И вместе рухнуть поющей оравой… <…> ЖЕНЩИНА: Тогда тихо взглянуть, как глядела Богородица На еще не распятого Христа! И в речницах припрятать эту страсть, как на память платок… ПОЭТ: А тело несытое, как черствый кусок, Опять покатится на окраины Подпевать весне, щекочущей бульвары, Опять ходить чаянно Без пары!
Примечательны ИФ 1+6+1+1+1+2+1 (с автономизирующейся ИС 6) в ст-ии «Малабарке» из полного перевода «Цветов зла» Бодлера, осуществленного Ш. в 1933–1940, но опубликованного лишь в 2007 (Бодлер 2007), и это, кстати, подобно оригиналу данного ст-ия, вошедшему лишь в посмертное издание «Цветов зла» (1868). Бодлеровская топика – женское и экзотически дикарское свободное иное, противопоставляемое стеснительным узам цивилизации:
Нога изящней рук; красе же бедер спелых Завидовать могли б и лучшие из белых! <…> Ты Богом рождена в стране жары и сини, Чтоб трубку зажигать для мужа, чтоб в кувшине Благоуханье вод прохладных сохранять, Жужжащих комаров от ложа отгонять, Купить в час утренний, когда поют платаны, На рынке ананас и спелые бананы, Привольно целый день без башмаков блуждать, Неведомую песнь тихонько напевать; Когда же вечер плащ раскинет рдяно-алый, Ты на циновку спать уляжешься устало, <…> Счастливое дитя! Зачем в наш край стремиться? Край переполненный в страдании томится! Вручая жизнь свою могучим морякам, Зачем твердить «прощай» излюбленным плодам? <…> О, как оплачешь ты досуг привольный свой, Когда твои бока сожмет корсет тугой, И станешь ты искать еду в грязи разврата, И продавать красы нездешней ароматы, И будет глаз искать в тумане вечеров Виденье тщетное кокосовых стволов! [Бодлер 2007, 145]
ИП перевода Ш. близко к структуре оригинала, ср. ИФ 1+1+(4-1)+2+2 в «À une Malabaraise»:
Tes pieds sont aussi fins que tes mains, et ta hanche Est large à faire envie à la plus belle blanche; <…> Aux pays chauds et bleus où ton Dieu t’a fait naître , Ta tâche est d’allumer la pipe de ton maître, De pourvoir les flacons d’eaux fraîches et d’odeurs, De chasser loin du lit les moustiques rôdeurs, Et, dès que le matin fait chanter les platanes, D’acheter au bazar ananas et bananes. Tout le jour, où tu veux, tu mènes tes pieds nus, Et fredonnes tout bas de vieux airs inconnus; Et quand descend le soir au manteau d’écarlate, Tu poses doucement ton corps sur une natte <…> Pourquoi, l’heureuse enfant, veux-tu voir notre France, Ce pays trop peuplé que fauche la souffrance, Et, confiant ta vie aux bras forts des marins, Faire de grands adieux à tes chers tamarins? <…> Comme tu pleurerais tes loisirs doux et francs Si, le corset brutal emprisonnant tes flancs Il te fallait glaner ton souper dans nos fanges Et vendre le parfum de tes charmes étranges, Oeil pensif, et suivant, dans nos sales brouillards, Des cocotiers absents les fantômes épars!
[Шершеневич 2000]
311. «Я люблю мечтать в темнице о раздольи голубом…»
Я люблю мечтать в темнице о раздольи голубом,
Я люблю в часы затиший вспоминать, как гулок гром.
Любо, любо в жаркий полдень разгадать, что ночь несет,
В ночь глухую день предвидеть и небес горящий гнет,
В страстных, жгучих, ярких ласках отдалиться и, шутя,
Покоряя, подчиниться, быть безвластным, как дитя;
Быть порочным, как гетера, пить разврат из знойной чаши
И воскреснуть чистым, нежным, быть еще невинней, краше.
[Шершеневич 1911, 17]
311. Самое раннее из множества инфинитивных ст-ий Ш., написанное в начале общего взлета ИП 1911–1912 гг., еще вполне традиционно: грамматически правильная, зависимая, но постепенно абсолютизирующаяся ИС 1+1+9, с удвоением числа инфинитивов в последнем двустишии по сравнению с предыдущими. Размер несколько нарочитый – Х8, с цезурой после 4-й стопы, с тремя мужскими парами смежных рифм и женской в концовке. Инфинитивы ни разу не в концах строк, только дважды перед цезурой (в 4-й и 6-й), зато шесть раз в началах полустиший, в том числе – всех четырех в заключительном двустишии. Топика – мечты, восприятия, наслаждения с декадентским налетом и заключительное воскресение; «иное» как мечта о последовательно «наоборотном» поведении, чему вторит и отличие последнего двустишия по ряду параметров.
312. «После незабудочных разговоров с угаром Икара…»
После незабудочных разговоров с угаром Икара,
Обрывая «Любит – не любит» у моей лихорадочной судьбы,
Вынимаю из сердца кусочки счастья, как папиросы из портсигара,
И безалаберно их раздаю толстым вскрикам толпы.
Душа только пепельница, полная окурков пепельница!
Так не суйте же туда еще, и снова, и опять!
Пойду перелистывать и раздевать улицу – бездельницу
И переклички перекрестков с хохотом целовать,
Мучить увядшую тучу, упавшую в лужу,
Снимать железные панама с истеричных домов,
Готовить из плакатов вермишель на ужин
Для моих проголодавшихся и оборванных зрачков,
Составлять каталоги секунд, годов и столетий,
А напившись трезвым, перебрасывать день через ночь, —
Только не смейте знакомить меня со смертью:
Она убила мою беззубую дочь.
312. За серией личных предложений следует зависимая, но абсолютизирующаяся ИС 8 (строки 7–14), после чего отдельный зависимый ИФ 1 появляется в предпоследней строке, и ему как бы подчинена (во всяком случае, по смыслу) заключительная строка с личным сказуемым. Топика – футуристический вариант романтического овладения городом и миром путем обостренного восприятия и метаморфических действий, с отрицанием смерти в конце; модернистскому повороту темы способствует разноударный акцентный стих, с чередующейся рифмовкой ЖМ и однократной заменой Ж на ГД / Д (пепельница/бездельницу).
313. Принцип поэтической грамматики
День минус солнце плюс оба
Полюса скрипят проселком веков.
Над нами в небе пам-пам пляшет злоба,
Где аэро качается в гамаке ветров.
Лечь – улицы. Сесть – палисадник.
Вскочить – небоскребы до звезд.
О, горло! Весенний рассадник
Хрипоты и невиданных слез.
О, сердце! Какого пророчества
Ты ждешь, чтоб вконец устать
И каждую вещь по имени-отчеству
Вежливо не называть?!
Уткнись в мою душу, не ерзай,
Наседкой страстей не клохчи
И аппаратиком Морзе
По ленте вен не стучи!
Отдираю леса и доски
С памятника завтрашних жить:
Со свистком полицейским, как соской,
Обмочившись, осень лежит…
Возвращаясь с какого-то пира
Минус разум плюс пули солдат,
Эти нежные весны на крыльях вампира
Пролетают глядеть в никуда.
313. Одно из семи ст-ий Ш. с аграмматическими инфинитивами (Ж-2003б). Инфинитивы, появляющиеся в четырех из шести строф (ИС 3+2+1+1), аграмматичны по-разному: они управляются почти правильно в III, небрежно-разговорно, но вполне прозрачно в VI, инфинитив в V аграмматично употреблен как существительное, а самая интересная ИС 3 во II строфе полностью аграмматична и непрозрачна (что отражено и в программно «грамматическом» заглавии): инфинитивы могут читаться как приравниваемые к сопоставленным им существительным, как предикаты к субъектам, предикаты к обстоятельствам места и т. д. Рифмовка почти правильная, ЖМ (в III строфе ДМ), размер – трех– и четырехударный дольник на грани акцентного стиха. Топика – гиперболизированные эмоции поэта-урбаниста.
314. Расход тоски
О пульс, мой кровяной набат!
Не бей тревогу, стихни! Знаю, 
