Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 9)

— Это часть меня, — ответила Лизи.

— Тогда не вырывай. Пусть будет. — Маргарета помолчала. — Но не дай ему управлять.

Больше она ничего не сказала. Этого было достаточно.

В те дни они много говорили — но не о политике и не о войне. О платьях, о людях, об улицах. Маргарета рассказывала о Париже так, как рассказывают о городе только те, кто жил в нем дольше, чем предполагалось, и незаметно для себя полюбил. Лизи слушала и впервые за долгое время просто слушала себя, не ища второго дна.

Она сопровождала Маргарету на репетиции — в большом зале с зеркальными стенами и натёртым до блеска паркетом, где музыканты разбирали партии, а импресарио ходил с видом человека, постоянно пересчитывающего деньги в уме. На встречах с дипломатами — в гостиных, где говорили негромко, пили мадеру и смотрели друг на друга с особой вежливостью, за которой скрывается полное взаимное недоверие. На приемах у художников и коллекционеров.

Она наблюдала. И научила себя видеть то, что стоит за словами.

Однажды Маргарета привела ее в мастерскую на Камбоне — маленькое ателье с высокими потолками, заваленное рулонами тканей, эскизами и манекенами на разных стадиях облачения. Здесь работал Леон Бакст — художник, чьи костюмы для «Русских балетов» Дягилева весь Париж обсуждал уже который сезон. Небольшого роста, в испачканном краской переднике, с таким рассеянным взглядом человека, который постоянно видит не то, что перед ним, а то, что могло бы из этого получиться.

Он сразу заметил Лизи — как замечают что-то, что не записано в привычном порядке вещей.

— Ах, Лизи... — выдохнул он, подходя ближе. Его взгляд скользил по ней медленно, без бесцеремонности, но и без стеснения — взгляд человека, для которого человеческое тело прежде всего было формой, линией, задачей. — Я не знаю, кто вы на самом деле. Но вы носите в себе что-то... непокорное.

Он взял ее за руку. Лёгким пальцевым движением провёл по внутренней стороне запястья — изучая, как изучают фактуру ткани перед тем, как решить, что из неё сшить. Лизи ощутила, как кожа отозвалась на прикосновение — не так, как отзывается на мужское. Иначе. Как будто ее коснулись с неожиданной стороны.

Она не отдёрнула руку.

— Можно я создам для вас что-то? — спросил он. — Не платье как одежду. А как... продолжение.

— Я... — Лизи запнулась. Она не нашла слов — просто потому, что впервые увидела мужчину, а не «мужчину». Он был чем-то другим. Художником, для которого она была интересна не как женщина, а как задача.

— Она подумает, Леон, — вмешалась Маргарета с улыбкой. — Она ещё не привыкла к таким комплиментам.

Бакст отступил, не обижаясь.

— Я буду ждать.

На улице Лизи шла рядом с Маргаретой и некоторое время молчала. Запястье всё ещё помнило прикосновение его пальцев.

— Он всегда такой? — спросила она наконец.

— Леон? — Маргарета чуть улыбнулась. — Всегда. Он видит людей насквозь. Не как шпион. Как художник. Это совсем другое зрение.

Лизи задумалась об этом. О разнице между одним и другим.

Дни шли. Лизи втягивалась в ритм Парижа — в его приемы, в его театры, в его особенную манеру проживать июльские вечера медленно и без спешки. Она не забывала, зачем здесь находится. Но смотрела теперь иначе — не из-за стола с бумагами, а изнутри живой жизни.

И именно поэтому она заметила его.

Это случилось на приеме в салоне Вернью — большая квартира на бульваре Осман, принадлежавшая богатой семье с коллекцией фламандской живописи и привычкой собирать у себя всех, кто был хоть сколько-нибудь интересен. Гостей было много. Лизи стояла у окна с бокалом в руке и наблюдала — за движением людей по комнате, за тем, кто к кому подходит и кто кого избегает.

Тогда она его и увидела.

Филипп де Валуа. Высокий, безупречный наряд — темный фрак, белая сорочка с накрахмаленным воротником-стойкой, никаких украшений, кроме простых запонок из темного серебра. Красивая, холодная, завершенная жизнь, которая не говорит и удерживает дистанцию. Он разговаривал с хозяйкой — внимательно, с легкой улыбкой, наклонив голову ровно на тот угол, который говорит: «Я слушаю вас, только вас, и это для меня важно».

Лизи смотрела.

Что-то в нем не складывалось. Не в деталях — в целом. Как слово, которое написано правильно, но в контексте означает не то.

Позже, когда хозяин дома проводил небольшую экскурсию в библиотеке, показывая недавно приобретённый манускрипт — редкий часослов пятнадцатого века, в переплёте из свиной кожи с медными застёжками, — Лизи оказалась рядом с Филиппом. Она следила за его руками.

Хозяин бережно перелистывал страницы. Гости смотрели с благоговением, наклонялись ближе, осторожно вздыхали. Филипп улыбался. Кивал. Говорил правильные слова о пергаменте и иллюминации. А потом сам перевернул страницу — одним движением, резким, привычным. Не так переворачивает страницу человек, который привык обращаться с хрупкими вещами. Так быстро переворачивают бумагу, которую нужно просмотреть. Рабочие бумаги.

Мелочь.

Лизи отвела взгляд и сделала глоток вина.

Этот человек — не тот, кем кажется.

Она не торопилась с выводами. Одна деталь — не улика. Но она запомнила.

На следующем приёме она подошла к нему сама.

Они говорили легко — о погоде, о Лондоне, о том, чем Париж отличается от английских городов. Лизи позволяла разговору течь, не торопила его. Слушала. Улыбалась в нужных местах. И в какой-то момент, как бы случайно, упомянула редкую бабочку — несущественную, только что выдуманную ей самой. Видимо, предположительно недавно открытую натуралистами в верховьях Амазонки. Она даже придумала название — Морфо Изабелла — достаточно правдоподобное, чтобы не вызвать мгновенного подозрения, и достаточно экзотичное, чтобы нельзя было проверить здесь и сейчас.

Филипп не замешкался ни на секунду.

Он тут же сказал, что слышал об этом открытии. Добавил несколько «деталей» о предполагаемом окрасе крыльев. Спросил, не интересовалась ли она энтомологией.

Лизи улыбнулась и ответила, что нет.

Внутри нее что-то сжалось — холодно, точно.

Люди, которые действительно знают предмет, на секунду задумываются, прежде чем ответить. Они уточняют. Они говорят: «Погодите, я читал что-то похожее, но не уверен». Люди, которые притворяются, что знают, — не задумываются никогда. Им незачем.

Он знал то, чего не существовало.

На следующее утро они пили кофе на балконе. Внизу по авеню ехал молочник на двуколке — крытой, с блестящими бидонами по бокам, запряжённой понурой серой лошадью. Газеты лежали на столике нетронутыми.

— Ты опять ушла в себя, — сказала Маргарета.

— Да.

— Опасно. Лучше поешь.

Лизи взяла круассан и откусила. Маргарета смотрела на нее с тем выражением, которое Лизи уже заметила: «Я подожду, пока ты сама скажешь».

— Я думаю, один из твоих знакомых — не тот, за кого себя выдает.

Маргарета опустила чашку.

— Кто?

— Филипп де Валуа.

Несколько секунд Маргарета смотрела на нее — серьёзно, без улыбки.

— Серьёзно?

— Он слишком правильный. Слишком гладкий. Настоящие люди так себя не ведут.

Маргарета чуть усмехнулась — не насмешливо, скорее устало, как усмехаются люди, которые уже давно знают то, о чем другие только начинают догадываться.

— Лизи, в этом городе половина людей не те, за кого себя выдают. Привыкай.

Лизи ничего не ответила.

Она не собиралась делать больше. Это было ее — ее наблюдение, ее догадка, ее первое настоящее расследование, не порученное сверху, а начатое самой. Она хотела проверить себя. Всё, чему научил её отец. Всё, чему научила служба. Всё, чему научила Маргарета — просто тем, как женщины держатся на людях.

Вечером, сидя в своей комнате при свете небольшой керосиновой лампы с матовым стеклянным колпаком, она перебирала в памяти каждую встречу с Филиппом. Его движения. Слова. Моменты, когда он смотрел слишком быстро — и моменты, когда пауза была на долю секунды длиннее, чем нужно.

Это был не просто человек с секретами. Это был человек, который так давно носил чужую кожу, что, кажется, уже сам забыл — какова она, своя.

«Париж обманывал, — подумала она. — Он всегда обманывал. Просто делал это красиво».

Она задула лампу.

Завтра она начнёт смотреть внимательнее.

Иногда достаточно одной детали, чтобы понять, кто перед тобой.

И Лизи не собиралась ее упустить.