Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 11)
— Он умный, — сказала она. — Намного умнее, чем хочет казаться. Это само по себе — уже ответ.
Маргарета помолчала. Потом:
— Лизи. — Голос её был ровным, но в нём появилась та особая нотка, с которой говорят, когда хотят, чтобы слова дошли не сразу, а чуть позже, когда человек останется один. — Умные люди, которые прячут свой ум, делают это не потому, что скромны. Будь осторожна.
Лизи не ответила.
Автомобиль остановился у дома. Шофёр открыл дверцу. Они вошли.
В своей комнате Лизи долго стояла у окна. Сад внизу был тёмным и тихим. Рыжий кот куда-то исчез.
«Умные люди, которые прячут свой ум...»
Она думала об этом, пока не начало светать.
А потом решила: наблюдать — мало. Нужно проверить.
Глава 10. Охота
Париж, середина июля 1914 года.
По утрам Лизи выходила одна.
Это стало привычкой — пока Маргарета ещё лежала в своём шёлковом халате с первой чашкой кофе, Лизи надевала простое светлое платье, закалывала волосы и выходила на авеню Анри-Мартен. Без цели. Просто смотреть.
Она привыкала к Парижу так, как привыкают к новому языку — сначала отдельные слова, потом ритм, потом наконец начинаешь понимать не переводя. Город жил по своим законам, отличным от лондонских, и первое время она замечала только несходство. Здесь не спешили так, как спешат в Лондоне — не потому что некуда, а потому что торопливость считалась признаком дурного тона. Официанты в кафе смотрели на неё с мягким превосходством, если она просила счёт прежде, чем выпила кофе до дна.
Сам кофе подавали в маленьких фарфоровых чашках, без молока, густой и горький — совсем не похожий на то, что наливали в Лондоне. Лизи научилась пить его медленно, не морщась.
На бульваре Осман по утрам было особенно заметно, как Париж делился на два потока. По проезжей части — автомобили вперемешку с экипажами. «Рено AX» и тяжелые «Пежо» с открытыми кузовами тарахтели мимо неторопливых фиакров, водители сигналили клаксонами — резкими, медными, похожими на гусиный крик, — лошади косились на них и переступали с ноги на ногу. Разрыв между старым и новым был таким наглядным, что казался почти нарочитым: вот старик-кучер в цилиндре правит гнедой кобылой, а в трёх метрах от него молодой шофёр в кожаных крагах и очках-консервах объезжает его на покрытом пылью «Делоне-Бельвиль» с блестящим радиатором.
По тротуарам шли люди — мужчины в светлых летних костюмах с соломенными канотье на головах, женщины с зонтиками
Она возвращалась домой. Пила кофе с Маргаретой. Одевалась к вечеру. И шла на охоту.
Охота была методичной. Без спешки, без лишних движений — Лизи действовала так, как учил отец: сначала видеть, потом думать, потом делать. Прикрытием служила жизнь Маргареты — приёмы, выставки, вечера в салонах. Лизи появлялась там, где появлялся Филипп де Валуа. Не выслеживала — встраивалась в круг, становилась его естественной частью.
Она узнавала его голос раньше, чем видела лицо. Этот вкрадчивый, чуть обволакивающий тембр — хорошо поставленный, никогда не повышающийся выше нужного уровня — она вычленяла из гула любого зала за несколько секунд. Наблюдала: к кому он подходит, кого обходит стороной, как держит бокал, как долго смотрит на человека перед тем, как ответить.
Филипп всегда был безупречен. Это само по себе являлось уликой. Настоящие люди не бывают безупречны — они оговариваются, смеются не в том месте, роняют вилку, скучают на скучных вечерах и не скрывают этого. Филипп не делал ничего подобного. Он был идеален ровно настолько, чтобы производить впечатление, — и ни на один миллиметр больше.
Однажды утром, когда Маргарета уехала на примерку к своему портному на улице Камбон, Лизи взяла блокнот и вышла в город одна — не гулять, а думать.
Она дошла до набережной Сены и остановилась у парапета.
Река была серо-зелёной в этот час, медленной, с лёгкой рябью от баржи, которая тянулась вниз по течению — широкая, плоская, гружёная строительным камнем. На барже стоял мужчина в синей робе и курил короткую трубку, глядя прямо перед собой с видом человека, у которого впереди — весь день и никакой спешки. По мосту Пон-Нёф проехал открытый «Панар-Левассор» с характерным длинным капотом, следом за ним — конный экипаж, который тут же потонул в поднятом автомобилем облаке выхлопа. Кучер чертыхнулся по-французски, лошадь мотнула головой.
Лизи облокотилась на нагретый солнцем камень парапета и раскрыла блокнот. Она записывала всё, что знала о Филиппе. Места. Имена людей, с которыми он говорил. Темы, которые он поднимал и которых избегал. Страны, которые упоминал, — и то, как именно упоминал: со знанием или с заученной точностью. Рядом с каждым пунктом — вопрос. Большинство вопросов оставались без ответа.
Внизу, под мостом, на каменном приступке сидел старик — в засаленном пиджаке, с удочкой. Леска уходила в воду. Он не смотрел ни на леску, ни на реку — просто сидел с закрытыми глазами и подставлял лицо солнцу.
Она закрыла блокнот.
Особняк баронессы де Ротшильд на авеню Фош стоял за кованой оградой в глубине короткой аллеи. Перед воротами — два автомобиля и несколько фиакров, шофёры и кучера курили в стороне. Внутри горели люстры, сквозь высокие окна первого этажа были видны силуэты гостей.
Лизи вышла из «Рено AX» Маргареты — автомобиль, который шофёр Жак содержал с той гордостью, с какой другие люди содержат породистых лошадей, — и прошла в дом следом за хозяйкой.
Зал был полон. Хрусталь люстр, шелест шёлковых платьев, запах сигар и шампанского. Маргарета сразу растворилась в толпе — легко, как растворяется соль в тёплой воде. Лизи осталась у стены и начала смотреть.
Она нашла Филиппа быстро. Угол зала, пожилой мужчина с коллекционерским видом — осторожный, чуть подобострастный, из тех, кто готов слушать часами о предметах, которые любит. Филипп говорил с ним именно так, как говорят с такими людьми: тихо, доверительно, давая паузы в нужных местах.
Лизи двинулась вдоль стены — медленно, глядя на картины. Дорогие, фламандские, в золочёных рамах. Она не видела их — она слушала.
— ...экземпляр из личной коллекции князя... бесценен. Его история...
Филипп замолчал. Позволил воображению старика дорисовать остальное самому. Это был точный приём — Лизи оценила его профессионально.
Она сделала шаг в сторону. Случайный. Их взгляды встретились. Она улыбнулась — легко, немного рассеянно, как улыбаются при неожиданной встрече со знакомым.
— Месье де Валуа! Какая неожиданная встреча.
Её французский звучал нарочито по-английски — старательно, чуть больше, чем нужно. Элис Коллинз, гувернантка. Мисс Ватсон, аналитик. И кто-то третий, имени у которого пока не было.
— Вы так увлечены марками? — продолжила она. — Мой отец собирал их. Но я, признаться, никогда не понимала смысла. Разве это не просто... кусочек бумаги?
На миг в его взгляде мелькнула тень. Маска дрогнула на долю секунды. Он собрался мгновенно.
— Ах, мисс Ватсон. — Голос стал бархатным. — Истинная ценность никогда не бывает очевидной, не так ли?
Он извинился перед стариком — коротко, с безупречной вежливостью, которая не обижает, а закрывает разговор, — и взял Лизи под руку. Не галантно — уверенно. Это был контроль. Он увёл её чуть в сторону, туда, где меньше слушателей.
— Позвольте рассказать вам об одной марке...
Он говорил с артистизмом, сплетая вымысел и правду так ловко, что Лизи на секунду почти поддалась. Почти. Она задавала вопросы, вставляла ремарки, ловила его взгляд, ища в нём хоть что-то живое. Но глаза Филиппа оставались пустыми. Как зеркало. Как тщательно отточенный трюк.
Официант проходил мимо. Филипп слегка, почти случайно, толкнул его локтем. Поднос накренился. Шампанское пролилось. Бокалы со звоном разбились о мраморный пол.
Тишина. Гости обернулись.
Лизи стояла посреди зала, мокрая, в капле шампанского. Влажные пряди прилипли к вискам. Как школьница. Как глупая девочка.
Филипп, не теряя хладнокровия, бросился помогать официанту, извиняясь и улыбаясь. Но в его глазах, на миг, промелькнул триумф. Он выставил её. Ударил в уязвимое место без грубости и агрессии. Он видел её попытку — и ответил.
Внутри Лизи всё кипело. Ярость на него, на себя, на эту растерянность, на мокрые волосы. Она отступила, но не проиграла. Она приняла правила.
И впервые за эти недели ей стало по-настоящему страшно. Потому что теперь она знала: это не учёба. Это — настоящая игра. И цена ошибки будет выше, чем мокрое платье. Партия началась.
На улице, когда они с Маргаретой вышли из особняка, воздух был тёплым — Париж летом долго держал дневное тепло. Жак ждал у ворот, сложил газету, открыл дверцу. Маргарета взглянула на Лизи — на мокрое платье, на прямую спину, на слишком спокойное лицо. Ничего не сказала.
Жак тронул машину. Они ехали по ночному Парижу, мимо редких открытых кафе. Электрические фонари на столбах давали ровный белый свет — совсем не похожий на жёлтый газовый, к которому Лизи привыкла в Лондоне. Париж переходил на электричество быстро и без сожалений.