Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 10)

Глава 9. Маска трещит

Париж, середина июля 1914 года.

Утром Лизи проснулась раньше обычного.

За окном было ещё серо — тот особый предрассветный час, когда Париж ещё не решил, каким будет день, и авеню Анри-Мартен лежала в тишине, нарушаемой только одиноким цоканьем копыт где-то далеко. Лизи лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Она думала о Филиппе де Валуа.

Не с тревогой — с тем холодным, методичным вниманием, которое, как она начинала понимать, было, пожалуй, её главным инструментом. Она перебирала детали заново, как перебирают бумаги на столе: каждую отдельно, по порядку. Манера держать страницы. Слишком правильный французский. Пустые описания книг — технически верные, но без живого знания предмета. Несуществующая бабочка, о которой он заговорил без единой секунды сомнения.

Сам по себе каждый из этих фактов был ничем. Вместе они складывались в портрет человека, который не живёт своей жизнью, а исполняет её.

«Актёр, — подумала она. — Очень хороший актёр».

Вопрос был не в том, кем он притворяется. Вопрос был в том, кем он является на самом деле.

За завтраком Маргарета появилась позже обычного — в шёлковом халате цвета старой бронзы, с чашкой кофе в руках, с тем отсутствующим видом человека, который ещё не до конца вернулся из собственных мыслей.

Лизи уже сидела за столом.

— Ты рано, — сказала Маргарета, опускаясь напротив.

— Не спалось.

Маргарета посмотрела на неё поверх чашки — быстро, но внимательно. Ничего не сказала.

Они пили кофе в тишине. За окном просыпалась улица: проехала молочная двуколка, хлопнула чья-то ставня, внизу мальчик-газетчик выкрикнул что-то про австрийские переговоры.

— Сегодня вечером, — произнесла Маргарета наконец, — я иду к Дювалю. Ты со мной.

Это была не просьба. Маргарета редко спрашивала — она сообщала, и в этом сообщении всегда был вопрос, скрытый так глубоко, что найти его можно было только по интонации.

— Хорошо, — сказала Лизи.

Маргарета кивнула и встала — забрать колье из будуара. Лизи слышала, как открывается и закрывается шкатулка, как Маргарета что-то произносит вполголоса сама себе — недовольно или задумчиво, не разобрать.

Через несколько минут она вернулась. Без колье.

— Слишком, — сказала она коротко, ставя чашку на стол.

— Что слишком?

— Колье. Иногда «чересчур» — это ровно столько, сколько нужно. Но не сегодня. — Она посмотрела на Лизи. — Ты знаешь, у кого будет вечер в доме Дюваля?

Лизи покачала головой.

— Весь Париж, — сказала Маргарета. — Или те, кто считает себя им.

Особняк Дюваля на улице Варенн был из тех домов, в которых история не висит на стенах, а живёт в самом воздухе — в ширине лестницы, в высоте потолков, в том, как паркет под ногами не скрипит, а молчит с достоинством. Гостей было много. Маргарета двигалась среди них легко и привычно — здоровалась, смеялась, ненадолго останавливалась, перебрасывалась парой слов и шла дальше. Лизи держалась рядом, чуть позади, и наблюдала.

Она видела, как Маргарета работает. Именно работает — при всей видимой лёгкости. Каждая её остановка была не случайной. Каждая улыбка — отмеренной. Она знала, кому нужна её внимательность, кому — её равнодушие, и кого можно одарить одной фразой и уйти.

«Вот чему она меня учит, — подумала Лизи. — Не манерам. Видению».

Около одиннадцати она увидела Филиппа.

Он стоял у камина с бокалом в руке и разговаривал с молодым дипломатом — Лизи узнала того по монограмме на портфеле, который тот держал под мышкой с видом человека, не умеющего расставаться с работой даже на приёмах. Филипп слушал внимательно, наклонив голову — ровно на тот угол, который говорит: «Вы важны для меня». Его лицо выражало умеренный, доброжелательный интерес.

Лизи взяла с подноса проходящего официанта бокал вина и медленно пошла вдоль стены. Не к Филиппу. Мимо него. В сторону книжных полок, которые занимали почти всю дальнюю стену библиотечного зала.

Она остановилась у полок. Взяла первый попавшийся том — что-то по истории ботаники, судя по гравюрам. Открыла. Сделала вид, что читает.

Голоса у камина были слышны хорошо.

Дипломат что-то говорил об австрийских требованиях к Сербии — негромко, с озабоченным видом. Филипп отвечал уверенно: что всё разрешится, что Вена не пойдёт дальше ультиматума, что в июле все нервничают, но в августе всё успокоится. Его слова были правильными — именно такими, какие хочет услышать человек, который сам хочет верить в лучшее.

Лизи перевернула страницу.

«Он не успокаивает его из вежливости, — отметила она про себя. — Он ведёт его. Туда, куда нужно ему».

Немного позже, когда дипломат откланялся, Лизи закрыла книгу и повернулась. Их взгляды встретились через весь зал — случайно, как бывает в комнате, где много людей. Филипп чуть наклонил голову. Она ответила коротким кивком.

Он пошёл к ней.

«Вот как, — подумала она. — Сам».

— Мисс Ватсон. — Он взял её руку и приложился к ней с той долей церемонности, которая у хорошо воспитанных людей означает уважение, а у очень хороших актёров — дистанцию. — Какая неожиданная встреча. Хотя, признаться, я заметил вас ещё в начале вечера.

— Правда? — Она позволила себе удивление — лёгкое, не наигранное. — А я вас — только что.

Он улыбнулся. В улыбке было всё нужное: тепло, немного самоиронии, ни малейшей настороженности.

— Вы увлекаетесь ботаникой? — Он кивнул на книгу в её руках.

Лизи посмотрела вниз. Забыла про книгу.

— Нет. Просто взяла, что попалось. — Она поставила том обратно на полку. — Вы давно знакомы с Дювалем?

— Несколько лет. Он превосходный хозяин. — Филипп взял с подноса проходящего официанта два бокала и предложил ей один. — Вы в Париже надолго?

— Пока не знаю.

— Завидую. Я сам давно разучился жить без расписания.

Разговор тёк легко и ни о чём — о Париже, об июльской жаре, о разнице между английскими и французскими садами. Лизи отвечала ровно столько, сколько нужно, не больше. Слушала. Смотрела.

И в какой-то момент сказала — как будто между прочим, возвращаясь к давешнему разговору у камина:

— Вы думаете, что с Австрией и правда всё разрешится?

Филипп чуть помедлил — ровно на ту долю секунды, которая означает не раздумье, а пересчёт.

— Полагаю, да. Дипломатия редко заходит дальше, чем требует аудитория.

— Красиво сказано, — согласилась Лизи. — Но ведь иногда заходит?

Он посмотрел на неё. Взгляд был внимательным — чуть более внимательным, чем предполагал светский разговор.

— Иногда, — согласился он. — Но тогда уже всё зависит от того, кто первым сделает ошибку.

Лизи кивнула. Сделала глоток вина.

«Он знает, — подумала она. — Он точно знает больше, чем говорит. И он только что намеренно дал мне это понять. Зачем?»

Ответа у неё не было. Но вопрос она запомнила.

Домой они возвращались поздно. Маргарета молчала почти всю дорогу — автомобиль её шофёра Жака катил по пустым ночным бульварам, газовые фонари мелькали в окне жёлтыми пятнами.

— Ты с ним разговаривала, — сказала Маргарета наконец. Не вопрос.

— Да.

— И?

Лизи смотрела в окно.