Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 12)

— Он это сделал намеренно, — произнесла Лизи наконец.

— Я видела, — отозвалась Маргарета.

Больше они не говорили до самого дома. Оказавшись в своей комнате, Лизи села на кровать и несколько минут провела в темноте. Платье высыхало. Сердце успокаивалось. Филипп де Валуа знал, что она за ним наблюдает. И только что показал ей это — элегантно, без лишних слов.

Это был не конец охоты. Это было её настоящее начало.

Глава 11. Увеличение ставок

Париж, июль 1914 года

Шампанское на платье высохло к утру. Пятна не осталось — хорошая ткань, горничная Маргареты знала своё дело. Но Лизи всё равно убрала платье в дальний угол шкафа. Надевать его снова она не хотела.

Она сидела у окна с чашкой травяного настоя — Маргарета с вечера велела Мари заварить мелиссу, сказав только: «Для нервов» — и смотрела, как авеню Анри-Мартен просыпается. Дворник в синем переднике мёл тротуар перед домом напротив. Из-за угла вышла женщина с плетёной корзиной — в булочную, наверное, или на рынок. Обычное утро. Обычный Париж.

Лизи держала чашку обеими руками и думала.

Инцидент с шампанским был не случайностью и не хулиганством. Это был ответ. Точный, рассчитанный, поданный с улыбкой. Филипп де Валуа увидел её попытку — и показал, что увидел. Без слов, без скандала, с безупречными манерами. Это был язык, который она только начинала понимать.

Пальцы сжали чашку чуть крепче.

Значит, наблюдать больше недостаточно. Нужно действовать. Но иначе.

Следующие дни она появлялась там, где появлялся он. Аукционы, галереи, вечера в салонах. Каждый раз — другое платье, другой угол комнаты, другой предлог для разговора. Она больше не подходила к нему первой. Ждала, пока он сам окажется рядом — а он оказывался, потому что не мог не оказаться. Человек, который ведёт игру, не может позволить себе игнорировать фигуру, которую не понимает до конца.

Она задавала вопросы о прошлом. О семье. О том, где учился, где жил до Парижа. Филипп отвечал охотно — подробно, с деталями, с лёгкой улыбкой человека, которому приятно вспоминать. Женева. Отец-юрист. Университет в Лозанне. Первая поездка в Париж в девятнадцать лет.

Всё гладко. Всё на месте.

Слишком гладко. Слишком на месте.

Лизи слушала и кивала, и за каждым его словом искала зазор — место, где история чуть не сходится с собой. Он был хорош. Но никто не бывает настолько хорош, чтобы не оставить ни одного шва.

На вечере у виконтессы де Морне — небольшом, человек двадцать, в гостиной с турецкими коврами и японскими ширмами — Филипп оказался рядом с ней у буфетного столика. Лизи взяла бокал Dubonnet — тёмно-красного, чуть горьковатого аперитива, который здесь подавали со льдом и долькой апельсина. Филипп взял то же самое, что само по себе было маленьким зеркалом: люди на приёмах выбирают напиток по настроению, не по соседу.

— Мисс Ватсон, — сказал он с той интонацией, с которой светские люди начинают разговор, уже зная, чем он закончится. — Вы, если не ошибаюсь, изучали историю?

— Литературу, — поправила она. — Но история неизбежно вмешивается.

— Как верно подмечено. — Он чуть наклонил голову. — Осмелюсь предположить, что именно поэтому вы так внимательно наблюдаете за людьми. Ищете в них историю?

Лизи посмотрела на него прямо.

— Скорее — ищу, где история расходится с тем, что человек о себе рассказывает.

Секунда. Совсем короткая.

— Какая редкостная проницательность для столь юной особы, — произнёс он наконец. Голос остался ровным. Улыбка — на месте. — Не откажите в любезности — вы часто находите подобные расхождения?

— Иногда, — сказала она. — Когда история слишком хорошо рассказана.

Он посмотрел на неё. Она выдержала взгляд.

— Вы, мисс Ватсон, — произнёс он тихо, уже без светской интонации, просто и прямо, — значительно опаснее, чем хотите казаться.

Это прозвучало не как угроза. Как наблюдение. Почти как комплимент.

Лизи взяла бокал и сделала глоток.

— Смею заметить, месье де Валуа, — ответила она в том же тоне, — что это взаимно.

Он засмеялся. Коротко, искренне — первый раз за всё время, что она его знала. И это было страшнее всего остального.

Аукцион антиквариата проходил в особняке на улице Лилль — закрытый, по приглашениям, человек сорок от силы. Маргарета получила карточку через общего знакомого; Лизи шла как её компаньонка. Высокие потолки, запах старого дерева и воска, стулья в два ряда перед подиумом. На подиуме — предметы под белыми покрывалами, которые служащие снимали по одному.

Аукционист — небольшой, быстрый, с молоточком из слоновой кости — вёл торги по-французски, изредка переходя на английский для тех, кто морщился. Ставки поднимались неспешно, с той особой тишиной, которая бывает в комнатах, где деньги не называют вслух, а просто поднимают карточку.

Лизи наблюдала за Филиппом.

Он сидел в третьем ряду. Участвовал в двух лотах — оба раза поднял карточку один раз, получил вещь без борьбы. Не коллекционер, азартно торгующийся. Человек, который пришёл за конкретным и взял конкретное.

В перерыве гостей пригласили в соседний зал — шампанское, канапе с паштетом на маленьких тостах из бриошь, миндаль в сахарной глазури. Лизи взяла тост и встала у окна. Филипп разговаривал с кем-то у дальней стены.

Тогда к нему подошёл служащий аукциона. Наклонился. Сказал что-то тихо, почти в ухо.

Филипп кивнул. Извинился перед собеседником — коротко, вежливо — и пошёл в сторону бокового коридора.

Лизи поставила тост на поднос.

Подождала десять секунд. Пошла следом.

Коридор был узким, с тёмными панелями из мореного дуба. Одна дверь приоткрыта — из-за неё тянулся свет настольной лампы. Голос Филиппа — приглушённый, ровный.

Лизи остановилась у двери. Не вошла — заглянула. Сделала вид, что ошиблась.

Филипп стоял спиной к двери, прижав телефонную трубку к уху. Аппарат — настольный, с отдельным наушником на витом шнуре — стоял на краю стола. На столе, рядом с каталогом аукциона, лежал кожаный ежедневник. Страница открыта.

Лизи смотрела на страницу.

Ряд пятизначных групп цифр. Несколько аббревиатур — латиница, но не французская и не английская. Два слова подчёркнуты дважды.

Глаза зафиксировали. Не успели прочитать полностью — но зафиксировали.

Филипп резко оборвал фразу. Обернулся.

Взгляд — другой. Не тот, что на приёмах. Этот не улыбался и не прощал.

— Мисс Ватсон. — Голос тих. В нём не было ничего светского. — Что привело вас сюда?

Кровь отлила от лица. Лизи это почувствовала физически — как будто комната чуть качнулась.

— Ох, месье де Валуа. — Голос вышел ровнее, чем она ожидала. — Боюсь, я совершенно запуталась в этих коридорах. Столько одинаковых дверей — право, здесь легко заблудиться. Прошу меня извинить.

Он не ответил сразу. Медленно подошёл к столу. Накрыл ежедневник ладонью — не захлопнул, просто накрыл, глядя на неё.

— Дамская комната, мисс Ватсон, — произнёс он наконец, — находится в конце коридора. Её дверь, смею заметить, имеет особый знак. Вряд ли можно спутать.

Каждое слово — отдельно. Как гвоздь.

— Разумеется. — Она выдавила улыбку. — Моя рассеянность. Ещё раз прошу простить.

Повернулась. Пошла.

Его взгляд — она не видела его, но чувствовала — шёл за ней до самого поворота.

В главном зале она взяла бокал с подноса. Пальцы слегка дрожали — она это заметила и сжала бокал крепче, пока не перестали. Выпила половину. Поставила.

Маргарета оказалась рядом — неизвестно откуда, бесшумно, как умела только она.

— Нам пора, — сказала она тихо.

Это не было вопросом.