Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 8)

— А как Джон? Твой отец?

Лизи вскинула взгляд. Задержала дыхание. Нельзя. Но это — Маргарета.

— Он на задании. Уже почти два месяца. Где-то на востоке. И нет вестей.

Маргарета не задала ни одного лишнего вопроса. Просто взяла Лизи за руки и тихо сказала:

— Ватсон сильный. Если молчит — значит, так нужно. А ты должна быть независимой от отца.

Лизи смутилась.

Маргарета провела рукой по ее волосам — коротко, по-матерински.

— Всё. Больше ни слова об этом. Сейчас ты здесь. Со мной. Ванна. Потом ужин. А после расскажешь остальное. Если захочешь.

— Я могу... — Лизи запнулась, не зная, как сказать, что она неловко принимала всё это.

— Нет. Не можешь. Отдыхай. Это приказ.

Лизи только улыбнулась. Впервые за долгие месяцы в этой улыбке не было боли.

Маргарета повела её по длинным коридорам к ванной. В доме пахло цветами и чем-то ещё — тёплым, домашним. Стены скрывали город, и Лизи чувствовала себя в укрытии.

Ванная комната оказалась просторной. Бледно-жёлтые стены. Большая ванна, в которую уже наполнялась горячая вода. Пар поднимался вверх.

— Раздевайся, — сказала Маргарета, и в голосе ее не было ни приказа, ни игривости. Просто забота, тихая и заботливая, как у человека, который давно разучился делать из тела тайну. — Лондонские мундиры можешь сжечь.

Лизи почувствовала, как что-то сжалось внутри — быстро, рефлекторно. Руки сами потянулись к воротнику, но остановились.

— Я... я справлюсь сама.

Маргарета посмотрела на нее. Долго. Чуть тронула ее волосы — одним движением, легким, как будто просто убрала прядь с лица.

— Не сомневаюсь, — сказала она. — Но позволишь мне иногда быть старшей? Отдохни. Забудь обо всём. Хотя бы на час.

Она вышла и закрыла дверь.

Лизи стояла в тишине.

Она помнила — где-то на дне памяти, под слоем нескольких месяцев и бумаг и закрытых окон министерства — что когда-то это было иначе. Что когда-то, на другом берегу, в другом мире, она уже стояла вот так. Ей было страшно. И было что-то ещё — больше страха, сильнее его. Но это было давно. Год назад. И то чувство — невесомое, острое — она не берегла. Оно просто ушло, как уходит всё, к чему не возвращаешься.

Она подняла руки к пуговицам.

Первая. Вторая. Ткань пальто соскользнула с плеча и упала на пол с тихим шорохом. За ним — платье. Затем — нижняя рубашка. Каждый слой — будто что-то лишнее, что она носила слишком долго и не заметила веса, пока не сняла.

Она стояла обнажённой в тишине чужой комнаты — и это не было стыдно. Это было странно. Незнакомо. Как будто тело, которое она всегда носила с собой, вдруг оказалось немного чужим — и одновременно более настоящим, чем обычно.

Зеркало напротив отразило ее всю — тонкие ключицы, узкие плечи, бледную кожу, по которой проходили мурашки от прохладного воздуха. Она смотрела на это отражение без привычного критического взгляда. Просто смотрела. Почти взрослая. Почти.

Вода приняла ее медленно — горячую, почти обжигающую в глубокой ванне, мягче к середине. Лизи опустилась в нее осторожно, дюйм за дюймом, и только когда вода закрыла плечи, выдохнула по-настоящему — глубоко, до самого дна.

Тепло входило в тело не снаружи, а изнутри — так казалось. Оно доходило до места, где она долго держала что-то сжатым, и начинало медленно, неохотно отпускать. Мысли рассыпались — не исчезали, просто теряли форму, перестали быть прозрачными.

Она думала о Генри. О том, как он стоял под дождем и смотрел на нее, и в этом взгляде не было упрёка — только терпение, которого она не заработала. О Маргарете — о том, как она побежала по коридору, как сомкнула руки, как не задала ни одного лишнего вопроса. О доме на авеню Анри-Мартен — о том, что он существует, что она нашла зелёные ставни, что это место оказалось настоящим, а не выдуманным.

О том, чем живёт Маргарета. Такой дом. Такие комнаты. Портреты на стенах. Янтарь на шее. Мужчины, которые дарят такие вещи. Она не знала. Не хотелось знать. Или хотела — но не сейчас, не здесь.

Лизи положила голову на край ванны. Вода держала ее — невесомо, ровно. Она смотрела, как поднимается и опускается грудь с каждым дыханием, как вода движется от этого движения — едва заметно, но движется. Что-то в этом было успокаивающим. Что-то очень простое — дышит тело, вода качается, больше ничего не требуется.

«Я уже не девочка из пансиона, — думала она. — Но кто я теперь?»

Ответа не было. Но сначала это не пугало.

Когда она вышла из воды, по коже прошёл холод — резкий, мгновенный, как пробуждение. Капли стекали медленно — по ключицам, по рёбрам, по бёдрам — и в этом движении было что-то очень живое, почти неожиданное. Как тело напоминало о себе. Просто напомнило — тихо, без претензий.

Она взяла полотенце. Льняное, тяжёлое, с вышитой монограммой «МЗ». Накинула халат на плечи.

И только тогда закрыла глаза.

За дверью ждала Маргарета.

И вечер.

И что-то ещё — что она пока не умела назвать, но уже почувствовала.

Глава 8. Несколько недель до начала

Париж, июль 1914 года.

На третий день после прибытия Лизи отправилась в британскую миссию.

Кабинет отдела кадров оказался маленьким и душным — тяжёлый деревянный стол, пожелтевшие бумаги в стопках, огромное окно, выходящее в глухой двор. Чиновник, принявший ее прошение об отпуске, не задал ни одного лишнего вопроса. Поставил штамп. Убрал бумагу в папку.

— Две недели, мисс Коллинз. Приятного отдыха.

Лизи вышла на улицу и остановилась.

«Две недели, — подумала она. — Мои».

Она не позволила себе улыбнуться — просто пошла обратно, на авеню Анри-Мартен.

Маргарета ждала ее на веранде со второй чашкой кофе, уже налитой.

— Я знала, что ты выберешь остаться, — сказала она, не отрываясь от окна. — Ты никогда не была создана для архивов.

Лизи села напротив. Взяла чашку.

— Это был не выбор. Это была логика.

— Всегда так говорят, когда делают именно то, чего хотят.

Лизи промолчала. Маргарета была права, и это слегка раздражало.

С того утра жизнь в доме потекла по-новому. Не так, как в Лондоне — там день начинается с холодного пола под ногами и запаха чернил, с уже готовым списком того, что нужно сделать. Здесь Маргарета медленно пила кофе, лежа в шёлковом халате, и, казалось, совершенно не торопилась становиться кем-либо до полудня.

— Пей кофе. Утром думать вредно, — говорила она, когда замечала, что Лизи уже где-то не здесь.

— Я не умею не думать.

— Я раньше тоже. — Маргарета поставила чашку. — Потом перестала. И смотри, как хорошо у меня всё складывается.

Лизи невольно усмехнулась. Рядом с Маргаретой тревога не исчезала — она просто оседала на дно, переставала будить дыхание.

Здесь можно было выпить вино за обедом и не получить от этого взгляда поверх очков. Носить легкие летние платья из батиста вместо серых лондонских пальто. Спать в комнате, где по утрам в окно лезли ветки каштана с авеню, а не тянуло дымом и копотью. Лизи осторожно, почти недоверчиво разрешила себе всё это. Быть просто молодой женщиной. Почти.

Но по ночам возвращалась тревога.

Она приходила тихо, не как приступ, а как напоминание. Отец молчал. Европа договаривалась — или делала вид, что договаривается. Газеты писали об австрийских нотах и сербских ответах таким языком, как пишут о вещах, которые имеют важное значение, но не касаются никого из читателей.

В такие ночи Маргарета иногда приходила и садилась рядом. Она не думала ни о чём. Просто сидела — в своем неизменном халате, с книгой или без, пока Лизи не переставала смотреть в потолок.

— Ты держишь это под кожей, Лиз, — сказала она однажды вечером, когда Лизи сидела в кресле у темного окна, не зажигая лампу. — Вот здесь. — Она коснулась груди чуть ниже ключицы — просто форма, без жеста.