Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 7)

Конверт с сургучной печатью она завернула в простую коричневую бумагу и положила под платье — не в самый низ, но и не сверху. Не слишком заметно, но и не так, чтобы пришлось все перекладывать при досмотре.

Потом сидела у окна и смотрела на темную улицу.

Курьеры исчезли. Это был факт, который никуда не девался, как бы она ни старалась задвинуть его подальше. Она ехала по той же дороге, по которой ушли люди и не вернулись. Она несла то, за чем охотились. И ее единственной защитой было то, что она — никто. Молодая женщина без оперативного прошлого, с чемоданом гувернантки и документами на чужое имя.

«Это либо блестящая маскировка, — подумала она, — либо самообман».

Она не знала, что именно.

За окнами Лондон жил своей ночной жизнью. Цокали копыта запоздалого экипажа. Смеялись у паба. Выкрикивал последний номер усталый газетчик.

Лизи закрыла чемодан. Щелкнули латунные замки.

В понедельник утром — Париж. Конверт. Полковник Уиллис. И — где-то в этом же городе, в доме на авеню Анри-Мартен — Маргарета.

Она продолжала думать об этой встрече.

Потом встала и пошла спать.

Глава 7. Парижский вихрь и долгожданная встреча

Париж, начало июля 1914 года.

Поезд из Кале вошёл на Северный вокзал утром третьего часа пополудни.

Лизи ступила на перрон и остановилась на секунду — не от нерешительности, а чтобы создать ощущение твёрдости земли под ногами после долгой дороги. Перрон был тесным и шумным. Мужчины в помятых дорожных костюмах. Женщины с усталыми лицами. Дети, вцепившиеся в подолы. Чемоданы, ящики, скатанные одеяла. Люди уезжали — но не в отпуск. В движении толпы было что-то напряжённое, нервное, не похожее на обычную летнюю суету.

Лизи подхватила чемодан и пошла к выходу. Элис Коллинз, гувернантка, возвращающаяся из отпуска. Ничем не примечательная. Никуда не торопится.

Мужчина в военной фуражке посмотрел на нее исподлобья — цепко, недобро. Она опустила взгляд и прошла мимо, не замедляя шаг.

На выходе она взяла фиакр. Назвала адрес атташе — улица Фобур Сент-Оноре. Откинулась на спинку сиденья и первый раз за всю дорогу позволила себе выдохнуть.

За окном мелькал Париж. Широкие бульвары, каштаны вдоль тротуаров, белые фасады хаусманновских домов с одинаковыми коваными балконами. По углам — газетные киоски с кричащими заголовками: «Австрийский ультиматум!», «Европа на границе!». Прохожие покупали газеты, пробегали взглядом по первой полосе и шли дальше. Пили вино. Читали. Смеялись — или делали вид, что смеются.

Город был нервным, как перед грозой. Но снаружи выглядело спокойно.

Полковник Уиллис принял у неё пакет с коротким описанием. Невысокий, сухой, жилистый, со скромным взглядом усталого человека, который давно перестал удивляться. Он взял конверт молча, убрал в сейф, повернул ключ.

— Принято. Садитесь.

Лизи присела на край кресла.

Полковник посмотрел на нее чуть внимательнее, чем раньше.

— Хорошо справились. Зря волновались?

— В пути — да, — честно ответила она.

— И правильно. — Он потёр подбородок. — Сейчас всё на нервах. — Небольшая остановка. — Вы свободны, мисс Ватсон. Приказов нет. Наслаждайтесь. Пока есть чем.

Он обращался вежливо, позволяя понять, что разговор окончен.

На улице Лизи остановилась.

Никаких приказов. Впервые за долгие месяцы — никто не говорит ей, что делать дальше.

Она взяла такси почти машинально. Пальто, шляпка, взгляд вперед. Пальцы по привычке потянулись к сумке — проверить конверт. Конверта уже не было. Привычка осталась.

В голову всплыл адрес — тот, который она не записала, потому что помнила без записей. Авеню Анри-Мартен, дом восемь. Она повторила его мысленно — тихо, как молитву.

Маргарета сказала ей это почти год назад. На вокзале в Константинополе, в суматохе выезда — чемоданы, носильщики, гул на все страны сразу. Они стояли в вагоне, и в разговоре было мало времени, и обе они знали.

— Если будет совсем тяжело куда — или просто захочешь куда-нибудь деться от всего этого, — сказала тогда Маргарета, и в голосе ее была та особая смесь легкости и серьезности, которой она умела пользоваться лучше любого актера, — приезжай в Париж. Ищи дом с зелёными ставнями на авеню Анри-Мартен. Ты меня найдёшь.

— А если тебя не будет дома? — спросила Лизи.

Маргарета посмотрела на нее с фирменной полуулыбкой, от которой теряли головы богатые мужчины, а умные женщины чувствовали что-то вроде родства.

— Я всегда там. Когда нужно — всегда там.

Поезд дал гудок. Они быстро обнялись — и разошлись.

С тех пор прошёл год. Больше года.

Авеню Анри-Мартен лежала в Шестом округе, там, где широкие бульвары текли неторопливо и дома смотрели на улицу с достоинством старых денег. Лизи вышла из такси и пошла пешком. Дома здесь были похожи друг на друга — серые каменные фасады, кованые решётки, деревянные ставни, закрытые от жары. Тёмно-серые, коричневые, почти чёрные.

Она шла и смотрела. Дом за домом.

А потом увидела.

Дом стоял чуть в глубине, за маленьким палисадником с кованой оградой. Невысокий — всего три этажа. Строгий фасад, тяжёлые ставни. Даже улица вокруг как будто затихла. Но ставни были зелеными — высокими, цвета молодых листьев, немного выгоревших на солнце. Она бы узнала их из сотен других.

Лизи остановилась у ограды.

Год прошёл. Константинополь. Вокзальный гул.

Она толкнула калитку.

Дверь открыл молчаливый слуга. Никаких вопросов — будто ее ждали.

Тяжёлые шторы, резные ширмы, полутёмная гостиная. Лизи стола, не двигаясь. В тишине было что-то нереальное — после дороги, после вокзала, после всего.

И тогда из глубины дома донесся легкий звук шагов. Лёгких, быстрых, характерных.

Маргарета не шла. Она побежала.

Лизи не успела ничего — руки Маргареты сомкнулись вокруг нее крепко, как будто в этот момент весь мир перестал существовать. Знакомые духи — чуть пряные, чуть горькие — заполнили воздух.

— Лизи... моя маленькая... — Маргарета выдохнула почти беззвучно.

Лизи не прошла обучение. Невозможно. Она просто уткнулась в её плечо, сжимая ткань кимоно. И почувствовала, как что-то внутри — тот постоянный, привычный узел — вдруг отпустило. Не совсем. Но ощутимо.

Когда Маргарета чуть отстранилась, в ее взгляде было не только облегчение — что-то напоминало настоящее счастье.

— Я ждала тебя.

— Я не знала, что приду, — честно ответила она.

Маргарета мягко улыбнулась — не той улыбкой, что для поклонников. Другой, меньше, теплее, только для тех, кого она действительно рада видеть. Взяла ее руки в свои и сказала:

— Ну что же мы стоим. Проходи. Садись. Рассказывай.

Лизи опустилась в кресло, чувствуя, как пальцы еще чуть дрожат. Гостиная была такой, какой она её никогда раньше не видела: слишком много всего — и при этом не напрягало. Тяжёлые портьеры из индийской набивной ткани, кушетка в восточном стиле, бронзовые статуэтки на каминной полке, фотографические портреты и афиши на стенах.

Маргарета устроилась напротив — легко, как умеют только люди, у которых дом действительно свой. Слуга принёс кофе в маленьких фарфоровых чашках с синим ободком и откланялся.

Лизи начала историю. Не всё — невозможно. Но главное. Как вернулись из Константинополя, как их вызвали в Министерстве, расспрашивали — в том числе и о Маргарете. Как предложили место в архиве, потом перевели в аналитический отдел. Как сначала это казалось удачей, потом — ловушкой. Про Сараево и то, что это значило для нее в тот вечер, когда все говорили о пшенице и кошках.

Маргарета слушала. Она умела слушать так, как умеют немногие — не перебивая, не примеряя чужое к своему. Когда Лизи рассказала про Генри, Маргарета впервые улыбнулась по-настоящему.

— Он хороший. Я рада.

Лизи замолчала. И вдруг спросила: