Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 6)

Лизи смотрела на конверт. Не тянулась к нему — просто смотрела.

— Почему я?

Блэк откинулся в кресле. Положил руки на стол — жест человека, который заранее взвешивал этот вопрос.

— Потому что вы умеете быть незаметной, — сказал он. — Молодая женщина, путешествующая в одиночку, не вызывает подозрений. У вас нет известных связей за границей, нет оперативного прошлого, которое вы могли бы скомпрометировать. Ваши документы чисты. И кроме того, вы настойчивы. Обычно я не поощряю это качество в аналитиках. Но в данном случае оно пригодится.

Последнее он произнес без улыбки, но и без прежнего раздражения. Скорее — с той сдержанностью, с какой опытный врач признает, что пациент был прав в своих симптомах.

— Вы выедете в понедельник, — продолжил он. — Поезд с вокзала Виктория до Дувра, паром до Кале, дальше — Париж. Документы для поездки будут готовы к завтрашнему утру. Вы едете как Элис Коллинз, гувернантка, возвращающаяся из отпуска. Легенда проста и не требует глубоких знаний. Главное — не обращайте на себя внимания.

Он взял конверт и протянул его ей.

Лизи взяла пакет. Плотный, тяжелый для своего размера — видимо, внутри несколько слоев бумаги, проложенных вощеной калькой для защиты от влаги. По краям шла двойная сургучная печать с оттиском якоря. Вскрыть такой незаметно было почти невозможно — если сломать печать, это видно сразу.

— Пакет передадите лично полковнику Уиллису в британском атташате на улице Фобур Сент-Оноре. Только ему, из рук в руки. Никаких посредников. — Сэр Блэк посмотрел на нее прямо. — Повторяю: в последние месяцы несколько наших курьеров на этом маршруте исчезли. Это не фигура речи, мисс Ватсон. Именно поэтому выбор пал на человека без оперативного профиля. Будьте предельно внимательны.

Слово «исчезли» повисло между ними — тихо, без драматизма, оттого особенно весомо. Лизи не подала виду. Лишь чуть крепче сжала конверт.

— Есть вопросы?

— Когда мне нужно вернуться?

— Как только передадите пакет, — ответил он. — По возможности без задержек. Обстановка меняется быстро. Следите за новостями.

— Слушаюсь.

— Мисс Ватсон.

Она поднялась. Остановилась.

— Ваши наблюдения по балканским сводкам, — произнес Блэк, не поднимая взгляда от бумаг, — оказались не совсем лишенными оснований. Это не означает, что метод был верным, но результат принят к руководству.

Это было все. Больше он ничего не добавил.

Лизи вышла в коридор и тихо прикрыла за собой дверь.

Спускаясь по лестнице, она держала конверт двумя руками. Мимо шли сотрудники с папками, курьеры, секретарши с блокнотами. Никто на нее не смотрел. Никто не знал, что она несет.

На первом этаже, в гардеробе, Лизи остановилась. Надела легкое летнее пальто из тонкого бежевого сукна. Вышла на улицу.

Уайтхолл был залит жарким полуденным светом. По мостовой тянулась вереница кэбов — четырехколесных «кларенсов» и более легких «хэнсомов» с высоко поднятым козлом, откуда кучер управлял лошадью через длинные поводья, перекинутые над пассажирской кабиной. Газетчик выкрикивал что-то про австрийский ответ на сараевское убийство. Несколько прохожих взяли газеты, пробежали взглядом заголовки и пошли дальше. Никакого волнения. Никакой предчувствия беды.

Лизи шла по тротуару, и в голове у нее одновременно боролись два совершенно разных чувства.

Первое было холодным. Курьеры исчезли. Не задерживались, не попадали в передряги — исчезали. Это значило одно: маршрут известен тем, кому он не должен быть известен. А значит, она — молодая женщина с конвертом в сумке — пройдет по той же дороге, по которой до нее уже пропало несколько человек. Профессионалов. Людей, у которых было больше опыта.

Второе чувство было иным — теплым, почти стыдным в своей простоте. Париж. Маргарета.

Они не виделись больше года. С тех пор, как их пути разошлись после Константинополя, служба закрыла для Лизи почти все личные связи. Писать Маргарете было слишком рискованно. Маргарета Зелле, известная в Париже как Мата Хари, жила в мире, где за каждым словом следили слишком внимательно. Лизи жила в мире, где любая переписка могла быть скомпрометирована. Поэтому — молчание. Больше года тишины.

Но теперь она едет в Париж.

«Я увижу ее», — подумала Лизи. И тут же одернула себя: это не главное. Главное — конверт. Полковник Уиллис. Атташат на Фобур Сент-Оноре. Не привлекать внимания.

Но мысль о Маргарете все равно грела — тихо, упрямо, несмотря ни на что.

Она остановила «хэнсом» и назвала адрес.

Вечером она пришла в Бэнксам.

Не потому, что была договоренность. Просто ноги сами привели ее на Клеркенвелл-роуд — к красному кирпичному фасаду, к вывеске «Золотой хлеб» с нарисованным снопом пшеницы, к запаху, который чувствовался уже на подходе — теплый, дрожжевой, с ноткой тмина.

Лавка закрылась. Мистер Бэнкс перевернул табличку на окне с «Открыто» на «Закрыто» — таблички были деревянными, выкрашенными в зеленый цвет, с медными кольцами. Увидев Лизи, он распахнул дверь.

— Лизи! Заходи, мы как раз ужинаем.

Генри был в лавке — он как раз убирал выставочные лотки. Увидев ее, он остановился. Их взгляды встретились на секунду — и Лизи поняла, что он сразу почувствовал: что-то изменилось. Он не стал спрашивать — просто снял фартук и пошел навстречу.

— Ты не предупреждала.

— Я сама не знала, что приду, — честно ответила она.

Миссис Бэнкс накрыла еще один прибор без лишних слов — просто взяла из буфета тарелку с синей каемкой, поставила на стол, добавила рядом хлебную корзину. Это в них Лизи любила больше всего: никакой суеты, никакой подчеркнутой важности. Пришла — садись, ешь.

За столом говорили о простом. Мистер Бэнкс рассказывал о новом сорте муки из Йоркшира — оказывается, северная пшеница дает более плотный мякиш, который хорош для формового хлеба, но хуже для сдобы. Миссис Бэнкс жаловалась на жару и говорила, что в такой зной тесто расстаивается слишком быстро. Генри молчал больше обычного и изредка поглядывал на Лизи.

Она слушала. Чувствовала, как этот обычный вечерний разговор обволакивает ее, и понимала, что именно это ей сейчас и нужно. Не анализ. Не тревога. Просто быть здесь, среди людей, которые ее любят, не думая ни про конверты с сургучными печатями, ни про исчезнувших курьеров.

— Я уезжаю, — сказала она наконец. Тихо, между разговором о муке и разговором о жаре. — В понедельник. По работе.

Все трое посмотрели на нее.

— Куда? — спросил Генри. Голос был ровным. Слишком ровным.

— В Париж.

Мистер Бэнкс смотрел на человека, которого не удивляют дела, в которых он не разбирается. Миссис Бэнкс сразу отозвалась:

— Ах, Париж! Я была там в восемьдесят девятом году, на выставке, когда построили эту их башню. Знаешь, она ужасно некрасивая вблизи — все железо и заклепки, просто огромное промышленное сооружение. Но если смотреть с набережной в сумерках — другое дело.

— Надолго? — спросил Генри.

— Не знаю, — ответила Лизи. — Как получится.

Это была правда. Она действительно не знала. Передать конверт — и сразу обратно, так сказал сэр Блэк. Но что-то внутри тихо надеялось, что «как получится» окажется чуть длиннее, чем нужно для одной передачи.

Генри больше не спрашивал.

После ужина он вызвался ее проводить. Они шли вечером по Клеркенвелл-роуд, где лавки уже закрылись и только в окнах второго этажа горели желтые огни газовых рожков.

— Это опасно? — спросил он наконец.

— Не должно быть, — ответила она.

— Это не одно и то же.

— Нет, — согласилась она. — Не одно и то же.

Они дошли до угла. Генри остановился. Засунул руки в карманы пиджака — жест, который она давно научилась читать: так он делал, когда хотел сказать что-то важное, но давал себе секунду, чтобы выбрать слова.

— Ты всегда возвращаешься, — сказал он наконец. Не вопрос. Не просьба. Решение, уже принятое, не требующее подтверждения. — Из Константинополя вернулась. Вернешься и из Парижа.

Лизи посмотрела на него. На его немного обветренное лицо. На чуть сдвинутые к переносице брови — признак беспокойства, который она научилась замечать. С руками в карманах — спокойный снаружи и напряженный внутри.

«Ты заслуживаешь лучшего, — подумала она. — Лучшего, чем человек, который не может тебе ничего объяснить».

Она сделала шаг к нему. Взяла его руку — вытащила из кармана и сжала в своей. Ненадолго. Через несколько секунд отпустила.

Генри не пошевелился. Только посмотрел на их сцепленные пальцы — чуть удивленно, чуть осторожно, как смотрят на что-то хрупкое, которое наконец само пришло в руки.

— Вернусь, — сказала она.

Она отпустила его руку и пошла.

Он смотрел ей вслед. Она знала это, не оглядываясь.

В воскресенье вечером она собрала чемодан. Небольшой, коричневый, с латунными замками — из тех, что называли «кабинным» размером, которые умещались на багажной полке в железнодорожном купе. Внутрь легли два платья — одно темное, дорожное, другое светлое, — сменное белье, несессер с туалетными принадлежностями, записная книжка в кожаном переплете и томик Троллопа, который она так и не дочитала еще в марте.