Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 18)

— Думаешь. Слышно.

Лизи чуть наклонила голову.

— Это так заметно?

— Тем, кто знает, как это выглядит, — ответила Маргарета. — Я так же сидела после каждого раза. Раз — и всё. Человек пойман, дверь закрыта. А ты сидишь и не знаешь, куда деть руки.

— Именно, — тихо сказала Лизи.

— Это пройдёт. Но не быстро.

Она взяла со столика остывшую чашку — поднесла к губам, не отпивая, поставила обратно. Лизи заметила это движение — не первый раз за эти недели. Маргарета часто так делала: брала вещи не чтобы ими пользоваться, а чтобы занять руки, пока думает.

— Ты хорошо работала, — сказала Маргарета. — Не потому что его поймали. Потому что ты не торопилась. Наблюдала дольше, чем было комфортно.

— Я почти сорвалась несколько раз.

— Я видела. На балу, когда он облил тебя шампанским, — ты стояла, и я смотрела, как ты решаешь. Уйти или остаться. — Маргарета чуть улыбнулась. — Ты осталась. Это был хороший момент.

Лизи вспомнила. Мокрые пряди у виска. Его взгляд — довольный, выверенный. Собственное желание немедленно выйти из зала.

— Мне очень хотелось уйти.

— Конечно, — сказала Маргарета. — Правильное желание в неправильный момент. Такое случается постоянно. Нужно учиться их различать.

— Как?

Она по-настоящему задумалась, прежде чем ответить.

— Когда хочешь уйти из-за страха — тело торопит. Когда потому что это действительно нужно — внутри тихо. — Пауза. — Грубый способ. Но другого у меня нет.

Лизи помолчала, усваивая это.

— А если ошибусь в различении?

— Ошибёшься, — сказала Маргарета просто. — Может быть, серьёзно. Это не катастрофа. Это опыт.

Уголёк стрельнул в камине. Тень качнулась по стене и исчезла.

Лизи смотрела на Маргарету. За эти недели она привыкла к тому, как та существует в своём доме — легко, без усилий, будто весь Париж устроен специально под её шаг. Приёмы, знакомства, разговоры. Люди, которые к ней приходили — и те, которых она не называла по имени. Она никогда не объясняла свои связи. Просто однажды звонил телефон, или приходил человек с запиской, или нужная дверь оказывалась открытой — и всё.

— Маргарета, — сказала она. — Как вы это делаете? Людей. Всех этих людей.

Маргарета посмотрела на неё с лёгким удивлением — как смотрят, когда не ждали вопроса именно об этом.

— Что именно?

— Они вам доверяют. Военные, художники, дипломаты, банкиры. — Лизи чуть покачала головой. — Это не может быть просто красота. Красота забывается.

Маргарета помолчала. Потом неожиданно рассмеялась — не светским смехом, которым смеялась на приёмах, а коротко, по-настоящему.

— Красота — это входной билет, — сказала она. — Но за дверью нужно быть кем-то другим. — Она откинулась на спинку кресла. — Я рано поняла одно: люди хотят, чтобы их слушали. По-настоящему слушали. Не кивали, не ждали своей очереди говорить. А именно слушали. Это редкость. Это ценнее любых слов.

— Вы слушаете.

— Я слушаю, — подтвердила Маргарета без ложной скромности. — И ещё я не сужу. Генерал, который мне рассказывает о своём страхе перед смертью — он не должен бояться, что я его презираю. Художник, который показывает мне неудачные работы — он знает, что я не смеюсь. Люди это чувствуют. И возвращаются.

Она говорила это легко, как о само собой разумеющемся, и Лизи думала: именно в этом всё дело. Никакой разведки, никакой сети в том смысле, в каком пишут в донесениях. Просто женщина, которой доверяли — потому что она давала людям то, что им редко давали: право быть собой, не притворяясь.

— А политика? — спросила Лизи. — Вы никогда не говорите о политике.

— Политика меня не интересует, — ответила Маргарета без паузы. — Мне интересны люди. А людям нравится думать, что их политика важна. — Она провела пальцем по подлокотнику. — Но когда им плохо — они говорят не о политике. Они говорят о том, что болит.

Лизи смотрела на неё.

— Вы умеете различать — где подлость, а где нет, — сказала она. — Это чувствуется.

Маргарета чуть наклонила голову.

— Я научилась. Не сразу. И дорого.

Она встала. Подошла к маленькому бюро у стены — не к тому секретеру, что Лизи видела утром, а к другому, обычному, с открытой крышкой — и достала оттуда что-то небольшое. Вернулась, присела обратно, и Лизи увидела: маленькая фотография в потёртой картонной рамке. Чёрно-белая, немного размытая.

— Жанна-Луиза, — сказала Маргарета, держа её так, чтобы Лизи могла видеть. — Здесь ей три года.

Девочка на фотографии смотрела прямо в объектив с тем серьёзным выражением, которое бывает у маленьких детей, когда их просят не двигаться.

— Ей сейчас двенадцать, — произнесла Маргарета. — Я не видела её с тех пор, как мы расстались.

Она смотрела на снимок — спокойно, не давая себе воли, — и только по тому, как она держала его — двумя руками, чуть крепче, чем нужно для карточки такого размера, — Лизи понимала, чего это спокойствие стоит.

— Я пишу ей, — сказала Маргарета. — Пишу ей письма. Уже несколько лет. — Она убрала фотографию в бюро, закрыла крышку. — Её отец их перехватывает. Она не знает, что я пишу. Может быть, думает, что я не думаю о ней вовсе.

Лизи не сразу нашла голос.

— Маргарета...

— Не надо, — мягко остановила та. — Я не для жалости рассказываю. — Пауза. — Я рассказываю, потому что хочу, чтобы ты знала: когда я говорю тебе что-то о жизни — это не из книг.

Они помолчали. В доме что-то тихо скрипнуло — дерево, рассыхающееся летней ночью.

— Рудольф, — сказала Маргарета. Имя прозвучало как слово на чужом языке, которое помнишь, но давно не произносишь. — Офицер. Старше меня на двадцать лет. Я думала, это и есть защита. Сила. Опытный человек рядом. — Она чуть усмехнулась — не горько, а с той дистанцией, которая приходит, когда боль уже не острая, а просто часть тебя. — Он увёз меня на Яву. Хорошее место, чтобы быть далеко от всех, кто тебя знает.

Она остановилась. Лизи не торопила.

— Там я впервые увидела temple dancers — танцовщиц в индуистских храмах. Я часами смотрела на них. Это был единственный язык, который я понимала без перевода. Тело говорит честнее слов. — Маргарета чуть улыбнулась — этой улыбке Лизи ещё не видела: тихой, обращённой внутрь. — Потом я взяла их язык и сделала из него свой. Я назвала себя «Мата Хари» — это по-малайски «глаз дня». Солнце. Я придумала себе происхождение, историю. И знаешь что самое удивительное?

— Что?

— Некоторые яванцы мне верили, — сказала Маргарета. — Не все, но некоторые. Вот что значит говорить на языке тела, а не на языке слов.

Лизи смотрела на неё — и думала о том, как это, должно быть, чувствуется: изобрести себя целиком, из ничего, и оказаться убедительнее, чем настоящее.

— А сын, — произнесла Маргарета ровнее, — прожил меньше двух лет. Кормилица. Или болезнь. Я до сих пор не знаю правды — и, наверное, уже не узнаю. — Её руки лежали на коленях неподвижно. — Это то, с чем живёшь. Не проходит. Просто становится частью тебя, и в конце концов перестаёшь с этим бороться.

Лизи почувствовала, как у неё сжало горло. Она молчала.

— Когда мы вернулись в Европу и всё рухнуло — брак, всё остальное — суд отдал Жанну отцу. — Маргарета подняла взгляд на Лизи. — В те времена суды редко вставали на сторону таких женщин, как я. Я была слишком заметной, слишком — как они говорили — «без моральных принципов». — Она произнесла это без горечи, почти с иронией. — Женщина, которая танцует обнажённой, не может воспитывать ребёнка. Логично, правда?

— Нет, — сказала Лизи.

Маргарета посмотрела на неё. И на секунду — только на секунду — в её лице что-то дрогнуло.

— Нет, — согласилась она тихо. — Нет, не логично.

Лизи встала с кресла. Подошла и опустилась рядом с Маргаретой — прямо на ковёр, у её ног, как опускаются, когда расстояние между двумя креслами вдруг становится слишком большим. Маргарета не удивилась. Провела рукой по её волосам — один раз, медленно, — и оставила руку у неё на плече.

Они сидели так, не говоря ничего. Угли в камине потемнели окончательно.

— Знаешь, чего я долго не понимала, — сказала наконец Маргарета. Тихо, без интонации поучения — просто как человек, который думает вслух. — Что сердце не надо защищать от жизни. Я очень долго его защищала. Думала — умнее так, безопаснее. А потом поняла: всё, от чего я его берегла, — это и была жизнь.

Лизи не ответила. Слова были не нужны.

Помолчали ещё немного. Где-то на авеню экипаж прогрохотал по брусчатке и затих.

— Маргарета, — сказала Лизи. — Можно я спрошу кое-что не про работу?

— Можно.