Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 19)

— Генри. — Слово вышло само, без предисловий. — Я не знаю, что с ним делать. Когда я здесь — там, в Лондоне, всё кажется таким понятным, что я уже не помещаюсь в эту понятность. А когда я думаю о нём — мне тепло. — Она чуть нахмурилась. — Это странно?

— Нет, — сказала Маргарета. — Это и есть он.

Лизи подняла голову.

— Что — он?

— Именно это. Что тепло. — Маргарета чуть переменила позу. — Знаешь, чего я не понимала в твоём возрасте? Что хорошесть человека — это не компромисс. Не «ну, хотя бы добрый». Это очень много. Это, может быть, важнее всего остального.

— Но мне с ним иногда скучно, — призналась Лизи. — Или не скучно, а... тесно. В смысле, его мир меньше моего.

— Меньше или проще?

Лизи задумалась.

— Проще.

— Это не плохо, — сказала Маргарета. — Я прожила с человеком, чей мир был больше моего. Он меня раздавил. — Пауза. — Рядом с Генри ты можешь дышать. Это заметно даже из того немногого, что ты рассказывала. Он не требует от тебя быть другой.

— Нет, — согласилась Лизи. — Не требует.

— Значит, он уже понял что-то, что многие мужчины не понимают всю жизнь.

Лизи смотрела на угли.

— Я боюсь его обидеть, — сказала она тихо. — Тем, что я делаю. Тем, что скрываю. Он не знает, кто я на самом деле.

— Он знает, — возразила Маргарета спокойно. — Не детали. Но тебя — знает. Иначе бы не ждал.

— Вы думаете, мужчина может любить женщину, которую не понимает до конца?

Маргарета тихо засмеялась — без иронии.

— Лизи. Мужчины всю жизнь любят женщин, которых не понимают до конца. Вопрос в другом: принимают ли они это — или начинают требовать, чтобы женщина стала проще.

— Он не требует.

— Вот именно.

Лизи помолчала. Потом спросила — чуть тише, как спрашивают то, что долго не решались:

— А если... — она остановилась.

— Говори, — сказала Маргарета.

— Если я хочу быть с ним. По-настоящему. — Лизи не поднимала взгляда от ковра. — Не потому что так положено. И не потому что скоро уеду. А потому что хочу.

Маргарета не торопилась с ответом. Это было то молчание, в котором думают, а не то, в котором подбирают слова.

— Хочешь — значит, уже знаешь, — сказала она наконец. — Остальное — это просто то, что ты объясняешь себе, чтобы позволить себе то, что уже решила.

Лизи подняла голову.

— Но так не принято.

— Принято и непринято — это для тех, кому важно мнение соседей, — сказала Маргарета. Она помолчала, глядя не на Лизи, а куда-то мимо неё — туда, где за окном темнел каштан. — Я прожила достаточно, чтобы понять одно: никто из тех, кто объяснял мне, как надо, не взял на себя ответственность за то, как вышло. Они просто отвернулись. — Она перевела взгляд на Лизи. — Правила пишут люди, которым удобно, чтобы ты оставалась на месте. Ты сама знаешь, что тебе нужно. Это знание и есть единственное, которому стоит доверять.

Лизи молчала.

— Стыд — это чужое мнение, которое ты носишь как своё, — сказала Маргарета тише. — Вот и всё. Больше ничего.

За окном что-то тихо зашелестело — ветер в листьях каштана. Лизи сидела неподвижно, и в её молчании было не смятение — а то особое, сосредоточенное внимание, с которым слушают, когда слова попадают точно.

— Я в твоём возрасте этого не знала, — добавила Маргарета. — Мне никто не говорил. — Она чуть подняла брови — не театрально, а просто. — Я говорю тебе.

Лизи посмотрела на неё. И в первый раз за этот долгий вечер улыбнулась по-настоящему.

Маргарета снова провела рукой по её волосам — медленно, как делают машинально, когда рядом кто-то близкий.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра всё будет выглядеть понятнее.

Лизи поднялась. Постояла секунду.

— Маргарета.

— М?

— Спасибо.

Маргарета ничего не ответила. Только чуть кивнула — коротко, как кивают на что-то, что не требует слов.

Лизи вышла. Коридор был тёмным, только на лестнице горел один маленький светильник. Она шла медленно, держась рукой за перила. В голове было тихо — не пусто, а именно тихо, как бывает, когда что-то, долго занимавшее место, наконец нашло своё имя.

Она думала о Генри. Не о том, что делать. Просто о нём — о том, как он стоит под дождём у ограды и не уходит. О том, как его руки на её плечах всегда чуть неловкие и всегда настоящие.

И поняла, что уже решила.

Глава 16. До следующего раза

Париж, июль 1914 года

Чемодан был собран с вечера.

Лизи не спала. Она лежала и смотрела на него — тёмно-коричневый, с латунными застёжками, стоящий у двери как готовый приговор. Внутри — всё то же самое, с чем она приехала. Несколько платьев. Книга, которую так и не дочитала. Маленький гребень с обломанным зубцом, который она всё собиралась выбросить и не выбросила.

За окном Париж ещё спал.

Утром за столом они пили чай, и это был самый обычный завтрак — хлеб, масло, варенье из мирабели в стеклянной баночке с завёрнутой бумажной крышкой. Маргарета читала газету. Лизи смотрела на её руки — как она держит страницу, как переворачивает, как на секунду останавливается на чём-то и не говорит об этом вслух.

Она запоминала руки.

Фиакр подали в половину девятого. Кучер сложил чемодан на козлы, и этот звук — негромкий, окончательный — Лизи почувствовала где-то под рёбрами.

Они ехали к Гар дю Нор через весь город. Июльский Париж за окном был таким же, каким был всегда — кафе с плетёными стульями на тротуаре, цветочница на углу с охапками гладиолусов, мальчишка, гоняющий обруч вдоль ограды. Но сегодня газетчики кричали что-то отрывистое, и у газетного киоска на рю Лафайет стояла группа мужчин, которые читали, тесно склонившись, и никто из них не смеялся.

Маргарета смотрела в окно. Лизи — на Маргарету.

Ни одна не сказала ни слова за всю дорогу. Не потому что не было что сказать. Потому что всё, что нужно было сказать, уже было сказано — ночью у камина, и до этого, и раньше, в маленьких вещах, которые не нуждаются в словах.

Вокзал обрушился шумом сразу — носильщики, тележки, объявления в рупор, паровозный пар под стеклянным сводом, сквозь который утреннее солнце падало косыми полосами. Людей было больше обычного. Лизи это видела — слишком много чемоданов, слишком мало улыбок, слишком много людей, которые оглядывались, будто проверяли, не забыли ли кого.

Они нашли нужный перрон. Нашли вагон. Носильщик принял чемодан и исчез.

Осталось время — совсем немного, не больше четверти часа.

Они стояли рядом, и обе смотрели на поезд, как смотрят на что-то, к чему не готовы, но деваться некуда. Маргарета держала в руке перчатки — не надевала, просто держала, переминая в пальцах кожу. Лизи это заметила. За все эти недели она ни разу не видела, чтобы Маргарета мяла перчатки.

— Генри встретит тебя? — спросила Маргарета.

— Да. Он написал, что будет на перроне.

— Хорошо.

Они снова замолчали. По перрону прошёл офицер с кожаным портфелем, посмотрел на часы, свернул куда-то в сторону. Мимо пробежала маленькая девочка с бантом — совсем небольшая, года три, — догоняя мать и крича что-то неразборчивое. Маргарета посмотрела ей вслед. Дольше, чем нужно было бы.