Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 20)

Лизи увидела это. И поняла, что лучше не понимать.

— Ты будешь в Париже? — спросила она, чтобы прервать то, что было в этом взгляде.

— Нет, — ответила Маргарета. Повернулась к ней. — Мне нужно в Берлин. А потом посмотрим.

Она произнесла это легко, но Лизи знала эту лёгкость. Это была та лёгкость, за которой прячут то, о чём не стоит говорить на вокзале.

— Маргарета, — сказала Лизи. Остановилась.

— М.

— Я не знаю, как... — Она посмотрела на поезд. На пар. На начищенные до блеска рельсы. — Я не умею прощаться. Я раньше думала, что умею.

— Никто не умеет, — сказала Маргарета просто. — Просто одни молчат, другие говорят лишнее.

Лизи посмотрела на неё.

— А ты?

— Молчу, — сказала Маргарета. — Как правило.

Но она не молчала сейчас. Она смотрела на Лизи так, как смотрят на что-то, что хотят запомнить точно — не приблизительно, а точно, до последней черты. Взгляд, который Лизи не умела бы описать, потому что в нём было слишком много всего сразу — и гордость, и тревога, и что-то ещё, для чего у неё не было слова.

Лизи опустила взгляд. На перчатки в руках Маргареты. На её пальцы. Узкие, с коротко остриженными ногтями — совсем не такие, какими должны быть руки женщины, которую весь Париж знает как воплощение роскоши.

Она взяла эти руки в свои. Просто взяла и держала.

Маргарета не отняла.

— Я вернусь, — сказала Лизи.

Маргарета чуть сжала её пальцы.

— Я знаю, — ответила она. Тихо, ровно. И всё-таки — чуть хрипловато.

Со стороны локомотива донёсся короткий предупредительный гудок. Где-то вдоль состава начали закрываться двери.

Лизи подняла голову. Маргарета смотрела на неё — и в её глазах, в самом их углу, была влага, которую она не убирала и о которой, кажется, не знала сама. Или знала — и решила не убирать.

Лизи сделала шаг вперёд. Маргарета сделала навстречу — половину шага, не больше, — и они обнялись так, как обнимаются люди, которые обе понимают, что это не последний раз, но ни одна в это по-настоящему не верит.

Лизи уткнулась лицом в плечо Маргареты. Почувствовала ткань её платья — тонкая шерсть, чуть согревшаяся за утро. Почувствовала её руки у себя на спине — крепко, надёжно, совсем не так, как обнимают на прощание, а так, как держат.

Маргарета что-то произнесла тихо. По-голландски — несколько слов, которых Лизи не знала. Но она не спросила. Она слышала их не ухом, а как-то иначе — и этого было достаточно.

Они разжали руки одновременно.

Лизи сделала шаг назад. Смотрела на Маргарету — прямо, не отводя взгляда, потому что если отвести взгляд сейчас, то это будет означать что-то, чего она не хотела признавать.

— До следующего раза, — сказала она.

— До следующего раза, — повторила Маргарета.

Лизи повернулась и пошла к вагону. Поднялась по ступенькам. Нашла своё место у окна — оно выходило на перрон, она проверила это заранее, ещё когда брала билет. Опустилась на сиденье. Открыла окно.

Маргарета стояла там, где она её оставила. Прямая, с перчатками в руке, которые так и не надела. Смотрела на окно.

Поезд дрогнул. Тихо, почти незаметно — просто что-то сдвинулось под полом, и перрон начал медленно двигаться назад.

Лизи не отрывала взгляда от Маргареты.

Маргарета подняла руку. Не помахала — просто подняла, раскрытую ладонью наружу. Остановила её в воздухе.

Лизи подняла свою в ответ.

Перрон двигался быстрее. Фигура Маргареты уменьшалась — не исчезала, а именно уменьшалась, становилась меньше в этом огромном вокзальном пространстве, среди пара и толпы, среди чужих спин и чужих шляп. Она всё ещё стояла прямо. Она всё ещё держала руку.

Лизи смотрела до последнего момента.

Потом вокзальный свод кончился, и в окно ударило открытое небо — серо-белое, июльское — и Париж пошёл мимо: крыши, трубы, мокрый булыжник вдоль путей, кошка на подоконнике, чьё-то бельё на верёвке.

Лизи убрала руку с оконной рамы. Положила ладони на колени.

Закрыла глаза — на несколько секунд, не дольше.

Внутри было тихо. Не пусто — именно тихо. Так бывает, когда что-то большое занимает всё место и при этом не давит, а держит.

Она открыла глаза. Посмотрела на своё отражение в стекле — размытое, в движении, почти неузнаваемое.

Нет. Узнаваемое.

Просто другое.

Глава 17. Возвращение в туман

Париж — Ла-Манш — Лондон, 30 июля 1914 года

Поезд качнулся и пошёл.

Лизи сидела у окна и смотрела, как перрон Гар дю Нор медленно уплывает назад — носильщики, тележки, стеклянный свод с полосами дневного света. Потом крыши. Потом — поля, которые начались сразу и резко, как будто Париж кончился одним шагом.

Она не доставала книгу. Просто смотрела.

Поля были зелёные и спокойные, с одинокими фермами у горизонта, с телегами на просёлках. Ничего в них не говорило о том, что творилось в газетах. Лизи думала об этом несоответствии — и о том, что несколько недель назад это несоответствие её бы тревожило, а сейчас просто было. Просто факт.

Она была другой. Она это знала — не как открытие, а как нечто, что уже успело улечься и стать привычным.

На станции Амьен поезд встал на двадцать минут. Лизи вышла на перрон, постояла, подышала, и увидела телеграфный узел за скамейкой у выхода. Помедлила. Потом вошла.

Бланк лежал на стойке. Она взяла карандаш и написала быстро, не перечитывая:

Генри Бэнкс. Лондон. Клеркенвелл-роуд, дом 17. Прибываю Виктория завтра утром. Поезд восемь пятнадцать. Встреть меня. Лизи.

Отдала бланк. Вышла на перрон.

Раньше она бы написала иначе. Длиннее, осторожнее — с «если тебе удобно» и «не хочу затруднять». Теперь написала как есть. Маргарета, наверное, сказала бы, что это и называется — знать, чего хочешь.

Паром из Кале вышел во второй половине дня. Ла-Манш встретил мелкой волной и тем особым серым светом, который Лизи уже начинала считать британским — плоским, рассеянным, без теней. Она стояла у поручня на палубе и смотрела, как французский берег уменьшается за кормой.

Рядом переговаривались двое мужчин — оба в деловых костюмах, оба с газетами, которые трепал ветер.

— Германия объявила мобилизацию вчера, — говорил один, придерживая шляпу. — Если русские не остановятся, Австрия потянет за собой всю цепочку.

— Пустое, — отвечал другой, но без уверенности. — Каждое лето одно и то же. Переговорятся.

Лизи слушала, не поворачивая головы. Она знала, что это не пустое. Она слышала другие разговоры — в других комнатах, с другими людьми, которые говорили тише и точнее. Но стоять здесь, у поручня, и чувствовать под ногами палубу, а впереди — белёсую полосу британского берега, было странно успокаивающим. Как будто между тем, что она знала, и тем, что она чувствовала прямо сейчас, был один этот пролив. Пока он был — можно дышать.

Она думала о Генри.

Маргарета сказала: рядом с ним ты можешь дышать. Это было точное слово — именно дышать, а не что-то другое. Не восхищаться, не тянуться вверх, не держать осанку. Просто быть — и этого было достаточно.

Лизи смотрела на воду и думала: он стоит сейчас в булочной, или идёт куда-то по Клеркенвелл, или сидит над газетой и хмурится. Он не знает ничего из того, что знает она. И всё равно ждёт.