Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 15)

Она сидела в библиотеке Маргареты — небольшой комнате с низкими полками и единственным окном во двор — и раскладывала перед собой то, что успела записать за эти две недели. Листки из блокнота. Цифровые группы из ежедневника Филиппа, восстановленные по памяти. Аббревиатуры, которые она тогда не поняла и которые теперь, рядом со старыми военными справочниками с полки Маргареты, начинали складываться в нечто конкретное.

Не торговые маршруты.

Не коллекционерские пометки.

Обозначения пограничных постов. Численность частей. Даты — и даты были совсем близко.

Лизи положила карандаш. Посмотрела на листки.

Он был не мошенником. Не светским авантюристом. Он был звеном — аккуратным, хорошо встроенным, в цепи, которую она ещё не видела целиком. Но уже видела достаточно.

Достаточно, чтобы понять: уйти из Парижа сейчас — значит оставить это здесь. Без имён. Без доказательств. Только её слово против его безупречной репутации.

Она собрала листки. Убрала в блокнот. Убрала блокнот в сумку.

Вечером было приём в посольстве нейтральной страны. Маргарета сказала об этом за завтраком, коротко, не глядя на неё. Лизи ответила: «Я иду».

Маргарета кивнула. Ничего не добавила.

Посольство встретило их люстрами, мундирами, запахом свежих цветов и шампанского. Лизи взяла бокал, не притронулась к нему и начала смотреть.

Филипп появился через четверть часа после их прихода. Безупречный, как всегда. Тёмный фрак, ровная улыбка, лёгкий наклон головы при встрече взглядов.

Он увидел её. Кивнул — вежливо, без лишнего.

Она ответила тем же.

Прошёл час. Она следила за ним краем зрения — не пристально, просто держала в поле. Он трижды выходил в боковой коридор. Первый раз вернулся через три минуты. Второй — через пять. Третий раз она ждала семь минут и поняла: сейчас или никогда.

Она поставила бокал. Пошла следом.

Дверь была приоткрыта.

Лизи толкнула её и вошла.

Филипп стоял у окна. Сигара в руке, локоть на подоконнике, взгляд — в сад. На столике рядом — смятый лист. Он не успел убрать.

Обернулся медленно. Без спешки.

— Мисс Ватсон. — Голос — тёплый, почти обрадованный. — Вы тоже сбежали от посольских речей? Не могу вас упрекнуть. После третьего тоста за мир в Европе хочется либо выпить по-настоящему, либо исчезнуть.

— Я искала именно вас, — сказала Лизи.

Он чуть приподнял бровь — вежливо, заинтересованно.

— Польщён. Присаживайтесь.

— Благодарю. Я постою.

Она не двигалась от двери. Смотрела на лист на столике. Он проследил её взгляд — спокойно, без рывка.

— Старые карты, — сказал он. — Я коллекционирую исторические маршруты. Наполеоновские кампании. Вас интересует?

— Смотря какие маршруты.

— О, любые. — Он поднёс сигару к губам. — Маршрут, если задуматься, это квинтэссенция человеческого замысла. Откуда. Куда. Зачем. Всё остальное — детали.

— И всё же детали бывают важны, — сказала Лизи. — Например — даты.

Пауза. Совсем короткая.

— Даты, — повторил он задумчиво, как повторяют слово, перекатывая его. — Вы правы. Без даты маршрут — просто линия на бумаге. Мёртвая геометрия.

— А с датой — план.

Он посмотрел на неё. Улыбка осталась, но в глазах что-то сдвинулось — едва заметно, как тень от облака.

— Вы изучали историю, мисс Ватсон?

— Литературу.

— Ах да, вы говорили. — Он сделал шаг от окна — неторопливо, в сторону, не к ней. Просто переменил позицию. — Литература и история похожи в одном: обе занимаются тем, чего уже нет. Прошлое безопасно. Настоящее — куда опаснее для изучения.

— Согласна, — сказала Лизи. — Особенно если изучаемое настоящее — не коллекция марок.

Он остановился. Взял бокал с каминной полки. Сделал глоток.

— Вы очаровательны, мисс Ватсон. Право, очаровательны. — Голос — мягкий, почти отеческий. — Молодая женщина с воображением — это редкость. Воображение рисует связи там, где их нет. Видит узоры в случайных линиях. Это не недостаток — это дар. Только... — он чуть наклонил голову, — иногда этот дар утомляет тех, кто рядом.

Он говорит, что я выдумываю, — поняла Лизи. — И говорит это так, что возразить — значит выглядеть взволнованной девочкой.

— Полагаю, — сказала она ровно, — что утомительны не те, кто видит узоры. А те, кто их создаёт и надеется, что никто не заметит.

Что-то в нём напряглось. Не снаружи — внутри. Она это почувствовала по тому, как он поставил бокал. Чуть аккуратнее, чем нужно.

— Смею заметить, — произнёс он, — что вы рассуждаете с уверенностью человека, который знает значительно больше, чем может знать. Это... интригует. Откуда такая осведомлённость у скромного аналитика из Лондона?

Укол был точным. Он знает, кто я. Давно знает.

— Из внимательного чтения, — ответила она. — Иногда достаточно смотреть на то, что лежит на столе.

Он посмотрел на лист. Посмотрел на неё.

— Любопытный взгляд, — сказал он тихо. — Только любопытство, мисс Ватсон, как и многие прекрасные вещи, бывает опасным. Особенно в городе, который через несколько недель станет совсем другим.

— Для некоторых он уже другой.

— Да. — Он кивнул. Серьёзно, почти задумчиво. — Для некоторых — да. Для тех, кто понимает, куда дует ветер. Таким людям я всегда советую одно: уезжайте туда, где вас ждут. Пока ещё ходят поезда и пока... — пауза, — пока никто не принял решение о вас.

О вас. Не «пока всё спокойно». Не «пока есть время». О вас.

Лизи почувствовала, как кровь чуть отливает от лица. Взяла это ощущение и убрала его вниз. Глубоко.

— Благодарю за заботу, месье де Валуа, — сказала она. — Но я предпочитаю сама решать, где меня ждут.

— Разумеется. — Он улыбнулся. — Самостоятельность — прекрасное качество. Только самостоятельные люди, мисс Ватсон, несут самостоятельную ответственность. За каждый свой шаг. — Взгляд скользнул по ней — быстро, оценивающе. — За каждый визит не в ту комнату.

Вот оно.

Он знал про доходный дом. Знал про аукцион. Знал всё — и только что дал ей это понять. Элегантно. Без единого прямого слова.

И что-то внутри неё — молодое, горячее, то, что ещё не умело ждать — вдруг дрогнуло.

— Маршруты войск, — сказала она. Тихо. Но слова вышли как гвозди. — Это не Наполеон. Это сейчас. Это приказы. Это передвижения. И вы это передаёте. Кому — я ещё не знаю. Но узнаю.

Тишина.

Филипп смотрел на неё. Улыбки не осталось. Не было злости — было что-то хуже. Спокойный, холодный пересчёт.

— Вы только что сказали кое-что очень серьёзное, — произнёс он наконец. Тихо. Почти мягко. — В комнате, где нет свидетелей. Девушка без имени, без полномочий, без единого доказательства — человеку, у которого есть всё это. — Чуть наклонил голову. — Вы понимаете, как это выглядит?

Она понимала. Слишком хорошо.

Он только что показал ей: она проиграла этот раунд. Она сорвалась — именно тогда, когда не должна была. Сказала прямо то, что нужно было держать при себе. Отдала ему знание о том, что она знает, — не получив взамен ничего.

Урок был болезненным.

И он видел, что она это понимает.