Александр Захаров – Свободная от Глен Элби (страница 2)

– Лизи, прекрати, – его голос стал строже. – Моё решение окончательное. Ты поедешь в Сент-Агату. Профессор Блэквуд заверил меня, что это лучшее место.

– Профессор Блэквуд? Мамин коллега? С каких это пор он решает, что для меня лучше? Ты что-то от меня скрываешь! – она вскочила со стула.

В её возрасте кажется, что взрослые всегда знают, что делают. Но теперь она впервые увидела, что взрослый может быть таким же потерянным, только прилагает все усилия, чтобы этого не показать.

– Елизавета, сядь! – рявкнул он. И тут же смягчился: – Прости. Послушай… Это касается исследований твоей матери. Были угрозы. Я сам не до конца всё понимаю, но я знаю: угрозы реальны, и они направлены на тебя. Отправить тебя в закрытый пансион – это единственный способ обеспечить твою безопасность.

Она смотрела на своего отца и видела напуганного человека, который пытается спрятать её, вместо того чтобы бороться вместе.

– А ты? Ты останешься здесь, в «небезопасном Лондоне»?

– Я должен. Я должен всё выяснить.

– А я должна сидеть в клетке, как канарейка, и ждать? – её голос дрожал от обиды. – Я думала, мы команда.

– Мы и есть команда! Именно поэтому ты должна мне помочь и сделать то, что я прошу, – он встал и подошёл к ней, положив руки ей на плечи. – Пожалуйста, Лизи. Ради меня. Ради памяти мамы.

Последние слова сломили её сопротивление. Она опустила голову, пряча слёзы. Она подчинилась. Не потому, что поверила. А потому, что поняла – спорить с его страхом бесполезно. Он принял решение.

Тягостное оцепенение повисло в кабинете. Лизи сидела, сжав кулаки, чувствуя горькую смесь обиды и бессилия. Она проиграла. Проиграла не в споре, а в столкновении с его непреклонной отцовской властью. Он не слышал её аргументов, он слышал только собственное беспокойство. И это беспокойство возвело стену непонимания между ними. Впервые в жизни она почувствовала себя по-настоящему одинокой, не понятой самым близким человеком.

– Хорошо, – наконец прошептала она, не поднимая глаз. – Я поеду.

Она встала и вышла из кабинета, не оглянувшись. Каждый шаг по знакомому коридору отдавался в сердце болью. Это был не просто уход в свою комнату. Это был уход в глухое, внутреннее изгнание.

Сборы были медленными и сосредоточенными. Она достала чемодан и начала механически складывать в него вещи. Каждое платье, каждая книга казались частью прошлой жизни, которую у неё отбирали. Вот том стихов Китса, который они читали вместе с отцом холодными вечерами. Она положила его в чемодан. А вот сборник рассказов Эдгара По… Она отложила его в сторону. Слишком больно. Она чувствовала себя преданной.

Отец вошёл в её комнату. Он молча наблюдал за её сборами, и в его молчании было больше обречённого отчаяния, чем в любых словах. Он протянул ей небольшую бархатную коробочку.

– Это… это оставила для тебя твоя мать.

Лизи открыла коробочку. Внутри, на подушечке из увядшего шёлка, лежал серебряный медальон. Этот жест, эта попытка примирения после их ссоры, растопил лёд, но не убрал боль в её сердце. Она молча застегнула цепочку на шее. Это было не просто подарок. Это было вынужденное перемирие.

Она вдруг поняла: память – не то, что хранят в вещах. Память – то, что остаётся, даже когда хочется забыть.

Всю ночь она не спала, лежа в темноте и слушая скрип старых балок дома. Каждое воспоминание, каждый запах казался теперь болезненно острым. Это было прощание не с домом, а с её прежней, наивной жизнью. Но отчаяния уже не было, его место заняла холодная, твёрдая ясность намерения.

Дождь в то утро казался слишком ровным, почти примирительным, для прощания. Промозглый лондонский мрак окутывал улицы. Экипаж ждал у дома. Прощание на крыльце было скомканным и пронзительным. Ватсон крепко обнял дочь.

– Будь умницей, Лизи, – прошептал он ей в волосы. – Слушайся наставниц. И… пиши мне. Каждую неделю.

– Я буду, папа, – ответила она, сдерживая слёзы.

Она села в карету, и кучер закрыл за ней дверцу. Последнее, что она увидела, – это фигура отца на крыльце. Он не махал ей рукой. Он просто смотрел, как экипаж растворяется в серой, влажной дымке, увозя единственное, что было ему дорого, в место, которое он считал спасением, не зная, что отправляет её в самое сердце тьмы.

Глава 3. Стены Сент-Агаты

Экипаж свернул с Блумсбери-стрит, и дымка, казалось, стала ещё гуще, превратившись в вязкое, молочное марево, которое глушило звуки и стирало очертания зданий. Лизи прижалась лбом к холодному, влажному стеклу, вглядываясь в тусклую пустоту. Отец сказал, что пансион находится в приличном районе, но эти улицы выглядели заброшенными, неуютными. Внезапно из пелены, словно призрачный остов корабля, выступили колоссальные железные ворота. За ними, в свинцовой дымке, возвышался пансион Сент-Агата.

Огромное здание, с его шпилями и увитыми плющом стенами, напоминало не школу, а заброшенный готический собор. Оно давило не размерами, а своей атмосферой – холодной, замкнутой, будто само это место не желало гостей и хранило внутри тяжёлую, вековую тайну. Лизи невольно поёжилась, хотя в карете было тепло.

Иногда дом пугает не потому, что он тих, а потому что в нём слишком много молчания. В таком молчании всегда кто-то слушает.

Дождь, до этого лишь моросивший, теперь полил с новой силой. Кучер, закутанный в непромокаемый плащ, открыл дверцу.

– Приехали, мисс.

Подол платья Лизи мгновенно намок, а волосы прилипли к вискам. Пока она выходила, скрип ворот прорезал воздух, как лезвие ножа – резкий, несмазанный, враждебный. Этот звук был первым «приветствием» пансиона. Внезапно девочка почувствовала, что на неё кто-то смотрит. Она подняла голову. Десятки узких, высоких окон были похожи на прищуренные, наблюдающие глаза, которые следили за каждым её шагом. Это было иррациональное, детское чувство, но оно было настолько сильным, что Лизи захотелось спрятаться обратно в карету.

Гравий заскрипел под сапожками, когда она пошла по аллее к главному входу. Аккуратные, идеально подстриженные кусты по краям казались нарочито вычурными, словно природа здесь тоже была подчинена строгой, безжизненной дисциплине. Каменные горгульи на фасаде коварно усмехались, их искривлённые лица, казалось, шептали: "Добро пожаловать в клетку". И Лизи подумала: а ведь у этого места есть зубы.

Внутри пахло мебельной полировкой, въевшейся сыростью и старой бумагой. Вестибюль утопал в полумраке; тяжёлые бархатные портьеры на окнах сдерживали и без того слабый, пепельный дневной свет. Пожилая горничная с абсолютно бесстрастным, каменным лицом встретила Лизи и, не проронив ни слова, повела её по широкой лестнице на второй этаж. Её шаги были почти беззвучны на толстом ковре. Лизи слышала только громкий, неровный стук собственного сердца.

Там, в кабинете с высоким, теряющимся во тьме потолком, за массивным дубовым столом восседала мисс Эвелина Грин. Высокая женщина с ледяным взглядом и осанкой, достойной генерала, пристально изучала Лизи, словно решала, поддаётся ли этот новый «материал» обработке.

– Мисс Ватсон, – произнесла она ровным, приглушённым голосом, в котором не было ни капли тепла. – Добро пожаловать в пансион Сент-Агата. Надеюсь, вы готовы стать достойной воспитанницей нашего заведения.

При упоминании фамилии её тон едва заметно изменился, а в стальных глазах мелькнула искра – не злобы, но острого, личного интереса. Словно эта фамилия была для неё не пустым звуком, а старым, незакрытым счётом.

Она не знала, что тяжелее – строгие глаза мисс Грин или то, что в них не было ненависти. Только холодный, расчётливый интерес. Люди, у которых нет ненависти, а есть лишь интерес, – самые опасные.

– Правила здесь просты, – продолжила она, сцепив тонкие пальцы в замок. – Подъём – в шесть утра. Молитва. Завтрак. Английская литература, французский, математика, история, этикет. После обеда – музыка, рукоделие, изобразительное искусство. Вечером – общая молитва. Отбой в девять. Нарушения не допускаются и строго наказываются. Вам ясно?

– Да, мэм, – приглушённо ответила Лизи, чувствуя, как в животе сжимается тугой, холодный узел.

Горничная сопроводила её в спальню – крошечную комнату с двумя узкими кроватями и потёртым ковром. В одной из них, скрестив ноги под себя, сидела девочка – бледная, с большими, встревоженными глазами и длинными тёмными косами.

– Я – Аннабель Ли, – прошептала она. Её голос был тонок и дрожал, как паутинка на ветру. Когда она подняла руку, чтобы пожать Лизи ладонь, под рукавом её платья мелькнул свежий, лиловый синяк, который она тут же поспешно прикрыла.

– Добро пожаловать, – добавила Аннабель, почти виновато.

Когда кто-то шепчет «добро пожаловать» с дрожью, это не приветствие. Это – предупреждение.

В её взгляде Лизи увидела не просто тревогу, а немую, мучительную, отчаянную просьбу о соучастии.

Позже, в одиночестве, раскладывая свои немногие вещи, Лизи достала фотографию отца и спрятала её под подушку. Сердце болезненно сжалось. Теперь она понимала: он отправил её сюда не ради уроков этикета. Он пытался её спрятать. Но, кажется, отправил прямо в пасть к волку.

Ночь накрыла Сент-Агату, как тяжёлое, сырое покрывало. В коридоре раздались чьи-то шаги. Где-то далеко скрипнула дверь. Ветер выл за окнами, и в этом завывании слышалось что-то большее, чем просто непогода. Сжимая в руке медальон, который так заинтересовал мисс Грин, Лизи прошептала в темноту: