Александр Юм – Невеста для ЗОРГа (страница 13)
— А с тобой кто?
— А это Саблин.
Старик долго чесался, а потом хихикнул в узкую щель:
— Ну, проходите…
Горыныч долго противничал, нудел, больше старался говорить о своих подвигах, в бытность розыскным агентом у самого ротмистра Хомутинского, и с каждым глотком речь его становилась все менее понятной. Ганчеву удалось вытянуть кое-какие сведения, но, как я понял, без уверенности в их ценности.
— Это раньше было просто работать со свидетелями, при государе-кровопивце, — пыхтел Горыныч. — Мещанин всю подноготную своего дома зачастую помнил; расспросишь его — уже на хлеб, считай, заработал. А юродивые, нищие, слепцы?! Один Антипий самолично пять чужаков определил. Но сейчас с гражданами разговаривать толку мало, пуглив стал народец.
Выхлебав остатки спирта, Горыныч прогнал нас, путано ссылаясь на Мальцева и дав капитану «ценный» совет быть поосторожней в Летнем саду.
Человечек по фамилии Альбац кусал ногти, глядя по сторонам.
— Уверяю вас, товарищи командиры, это все нервический бред Зой Иванны. Отзвуки несчастий, так сказать. Зимой приходилось и вазелин кушать, и зажигалки тушить.
Этот — в а з е л и н н е к у ш а л. Слишком тугая мордочка пряталась под береткой. А пальтишко с воротничком тысячи на полторы довоенных тянуло. Кроме того, взамен толкового объяснения, владельца шикарного пальто унесло в поэтику будней, и Ганчев вынужден был прервать вдохновенную песнь товарища.
— Давайте вступительную часть опустим и начнем толково рассказывать: что, где и кто это видел.
Вежливо, но настойчиво надвигаясь, капитан оттеснил Альбаца к столу с музейной чернильницей, и, плюхнувшись в кресло, тот заговорил внятно и ясно, хотя и оглядываясь на плакат «Болтовня — преступление перед Родиной».
Ладно, пускай Ганчев долбит этого пончика, у меня своя работа.
Вынутый из ямы грунт лежал рядом с развороченной мусорной кучей, полусожженные остатки которой трепал осенний ветерок. Чуть дальше виднелась еще одна яма. В ней стояла белая фигура, полузакутанная в брезент. Присмотревшись, я понял, что это статуя «Ночь» с соседней аллеи. Мраморная девчонка думала о чем-то своем, сова у ее ног ехидно улыбалась, и дела им до нас никакого не было.
Веточки, опавшая листва, угольки, жареная ботва, обугленные чурбанчики, перемешанные с золой. ОСКОЛовцы послушно передвигали и перекапывали кучи несгоревшего мусора. Зоя Ивановна, поддерживаемая под локоть мелкой старушкой, могла лишь примерно указать место таинственных звуков из-под земли.
— Там, кажется, — простирала белую руку в кусты исскуствоведша. — Или здесь… Ах, не знаю!
Она опять уткнулась в скомканный платочек и забилась в плаче, передавая старушке волну содрогания.
— Ну, здесь копаем или там копаем? — усатый пограничник Гудсков воткнул в грунт лопату. А второй, медленно разогнувшись и похлопывая по ладони своей «малой саперной», заискрился издевательским радушием:
— Кого я вижу! Сам товарищ младший политический руководитель. Правда, бывший руководитель, который сейчас…
— Который теперь твой непосредственный начальник. — Возникший из-за спины Ганчев ухмыльнулся. — Тебе, Ерохин, записать или так запомнишь?
Ерохин стянул с головы щеголеватую фуражку и отвесил низкий поклон:
— Запомню, батюшка свет Павел Максимович. Вот те хрест. Ночью спросишь — отвечу. Надо ж, как повезло мне, — Ероха и глазом не моргнул на мое внезапное повышение. — Для такого заслуженного гражданина яму копать доверили! Они, поди, подвиг какой совершили: «подкидыша» изловили али речугу толкнули на митинге?
— Подкидыша изловить — это тебе не пьяного «на хомут» взять, — назидательно ответил Ганчев.
Ероха помрачнел, с размаху воткнул лопатку в бруствер и, набирая побольше воздуху, принялся драть горло:
— Да что вы мне того «бобра» всю теперь жизнь поминать будете?! Я…
Но тут появился вечный подсказчик, толком не понимающий, что происходит. Даже не один, а два: скучный тип профессорского вида при своем доверенном лице.
— Что здесь происходит? — махнул тростью доцент, а доверенное лицо повернулось в мою сторону. Поскольку ученый возглас ни к кому собственно не был обращен, я промолчал, занятый составлением «периметра наблюдений».
— Эй, вы, может, потрудитесь объяснить?! — Доверенное лицо оглядывало мою стеганку с брезентовым пояском, хэбэ-шаровары и дюжие кирзовые сапоги, б
— Документы!
Профессор обернул ко мне благородный анфас, разглядывая, что за пугало нарушает его гражданские свободы, а доверенное лицо начало гарцевать.
— В чем дело?! — заверещало оно, протирая очки с фальшивыми диоптриями. — Я Николай Батогин, а это руководитель ка…
— Документы!
Батогин вдруг потер щеку и по этому жесту я узнал паршивца. Нет, не был он вражьим агентом или предателем на оккупированных территориях Он даже не был среди зачинщиков «ученого бунта», когда в залах и аудиториях питерских институтов вопили об «умерщвлении науки». Наверняка и среди погромщиков его не было. Однако семена того, полугодичной давности несчастья имели в нем почву весьма благодатную.
Бесспорно, крупный ученый важнее для государства, чем сантехник или вагоновожатый, что бы там не сочинял Маяковский. Потому и зарплата у доктора наук раз в десять больше, чем у парикмахера. Но уж раз такое дело как война, да еще насмерть, то для меня самый последний подручный помощника с винтовкой в руках важнее здорового лося на гражданке, отыскивающего безударные гласные в языках народов йоруба и ибо.
А этот… хрен в очках, помнится, чуть не головой в колонну бился, стеная о гибнущей культуре — мол, это варварство кормить элиту жмыхом и дрожжевыми супами. Пока не дали команду «фас!», я вдоволь насмотрелся на элиту. Конечно, надо было профессуру держать на плаву — это ведь не брюква или шпинат, за год не вырастишь. Да их и поддерживали, как могли. Интендантско-складской лафы они, понятно, не видели, однако и бараньих кишок с водорослями не жрали. А студенты… На 125 граммов хлеба не проживешь… Но кто мешал тебе, гражданин Батогин, взять в руки винтовку и получать по фронтовой норме? Однако ты предпочел голодать, мерзнуть, выбрасывать дерьмо из форточки и стоять с бабами в хлебной очереди.
— Что вы можете сказать по поводу последних событий? — спросил я, возвращая Батогину студенческий билет.
— Я… я здесь, так сказать…
— Пошел вон отсюда.
И так оно от души получилось, что студент исчез через мгновение, даже академика своего любимого бросил, а тот повертелся юлой и, не найдя «адьютанта», спешно ретировался.
Ганчев шептался с Зоей Ивановной, вздыхающий Альбац сморкался в платок, а Ерохин, вытряхивая землю из сапога, спросил у меня:
— Ты Астру давно видел?
— А тебе что за дело?
— А день рождения у нее скоро. Совершеннолетие. Ты, верно, не знаешь?
— Ух-ты! Подарок никак прикупил? Так не суетись, тебе все равно не обломится.
— Ты, что ли, запретишь? — Ероха покрывался злыми, в пол-лица, красными пятнами. — Так я тебя спрашивать не собираюсь.
— Не во мне дело. Мы в ЗАГС идем с Астрой.
Ероха зажмурился. Замер, как статуя, а потом ответил сурово и холодно:
— Ты найди ее для начала, жених хренов. Третий день Астры нигде нет!
— Уймись, Ерохин. Их батальон на казарменном положении. Астра сейчас на Водопроводном, где дом разбомбленный.
Ероха, почти задохнувшийся при упоминании о ЗАГСе, тяжело хлебал воду из фляги. Переведя дыхание, взял лопату и с ожесточением принялся выкидывать землю из ямы. Именно он и откопал угол деревянного ящика с надписью «Сахарсбыт».
— Что здесь? — спросил Ганчев у Альбаца.
Управхоз посмотрел в ледериновый красный блокнот, потом отважно прыгнул в яму и долго водил носом по истлевшим буквам на деревянной крышке.
— Скульптура мифической красавицы Дианы. Два семьсот на пятьсот на тысячу семьсот пять, согласно перевозочным габаритам.
— А почему на схеме, в этом месте, никаких красавиц не отмечено?
Альбац усиленно рылся в блокнотике, хлопал себя по карманам, раз пять читал надпись на ящике и еще раз двадцать сверял бы ее со своей бухгалтерией, кабы не Зоя Ивановна. Она легонько тронула меня за рукав, попутно прижимая к глазам мокрый батист.
— Борис Аркадьич не может полноценно ответить. Понимаете… настоящую схему расположения закопанных скульптур рисовал Миша Веденяпин, а эта уже так, со слов… Миша, он…
Раздавшийся визг покрыл, наверное, все деревья от Фонтанки до Лебяжьей канавы. Борис Аркадьевич вылетел из ямы, по-собачьи перебирая лапками, и испарился в ближних зарослях, бледный Гудсков рушил коленями ободок земли и все никак не мог вылезти из ямы. Только Ероха, сжимая лопату как топор, оставался на месте.
Ганчев, не мешкая ни секунды, выстрелил.
— Ни хрена себе красавица… — Капитан наконец вытащил дымящийся конденсатор из разрядника. — Такую ночью увидишь и можно бронировать место на кладбище.
На развалившихся досках оскалил зубы неестественно выгнутый труп о длинных волосах. Мертвое тело застыло, будто перед смертью пинали его портовые амбалы, а потом бросили в этот ящик, забив крышку спецовским косым крестом. Я откинул закрывавшую нижнюю часть трупа мешковину. Н-да. До половины груди это был нормальный полусгнивший экземпляр; дальше вниз шло безобразное переплетение тлеющих костей с камнем, желтые ребра выдирались из мертвой каменной плоти. Живот был мраморным, но с неприятным, трупного цвета налетом. И только ноги остались вполне себе скульптурно-архитектурными.