Александр Юм – Невеста для ЗОРГа (страница 12)

— Ну где ты взялся на мою голову, а?

Отвечать не хотелось, от перспективы попасть в Лавру «поперла цыпа»; чтобы разогнать страх я принялся искаться в рукаве, — очень зловредная обосновалась там вошь.

Полюдов прошел к выходу и, открыв дверь, позвал кого-то. Военному во френче он велел заводить мотор, а подошедшего милиционера попросил сопроводить меня к начальнику и отдать письмо.

— Убедительная просьба вручить товарищу Зыбину! Шкета — под мою ответственность; не надо ему в Лавру — пропадет. А так будет возможность.

И, повернувшись ко мне, сказал:

— Это — в последний раз.

Уходя, он повторил материно имя. Ангелина. Будто пробовал на вкус неизвестный фрукт. Из-за приоткрытой двери фыркнул автомобиль. Потом дежурный отвел меня в комнату реформатория, где вместе с другими босяками я дулся в буру и хлебал казенный суп из крупинок пшена с капустными листьями.

А через несколько дней меня привели в большую холодную комнату. Мильтон в барашковом картузе поправил ремень с кобурой и на мою хохму «перед расстрелом покурить бы» пообещал выдать «папиросину из свинца». Открыв дверь, он кашлянул, а растрепанная женщина, влетевшая в комнату, едва взглянув на меня, закричала мамкиным голосом:

— Андрюшенька, сынок мой!

… — А вам, товарищ Полюдов, все бы меня в прошлое мордой тыкать. Наверное, удовольствие от этого испытываете. А тот факт, что с преступным прошлым я покончил давно и бесповоротно? Зато Ерохин у вас — только крыльев не хватает. Не знаю, каким макаром попал он в «контору», но в сороковом я этого типа мог на нары упечь. Совершенно за дело, между прочим.

Сияя от «счастья», я ушел за шкаф, а эта парочка продолжила спор, утихнувший видимо при моем явлении-прибытии.

— Не понимаю твоего упорства?! — напирал капитан. — Ты считаешь, что карта у тебя в рукаве и партию можно закончить одним ударом?

— Это не игра, Паша. Это жизнь.

— Жизнь тоже игра, только длится дольше.

Евграф подошел к окну и стал обозревать вид на проспект. Очевидно, зрелище ему не понравилось, и он принялся стружить Ганчева. Дескать, силы будут распыляться, а «если бросить всё на этот объект»…

Спор ушел в нехарактерный для начоперода диапазон, пока на очередной выпад Ганчев не сказал, белея лицом:

— Ради бога, не трогай папу.

И установилась электрическая тишина, с едва заметным угасанием накала.

— Извини, Павел. Ты ведь знаешь, как я уважал Максимилиана Францевича.

Ганчев опять махнул рукой.

— Ты недоговариваешь, Евграф. Нет никаких документов и свидетельств, подтверждающих истинность того факта…

— Есть.

Полюдов тяжело умостился на подоконник и, раскуривая трубку, подозвал меня:

— Рассказывай, что на самом деле произошло в доме Штольца осенью двадцать четвертого года.

Язык мой будто примерз к нёбу. Ну это уметь надо так заставать врасплох! Стряхнув оцепенение, я заговорил. Полюдов и Ганчев слушали, не перебивая, только рыжий капитан слушал с интересом, а начоперод с угрюминкой в лице. Когда я закончил рассказ о сектантах и их безумном хороводе, Ганчев поднялся. Он смотрел на Полюдова, почти что открыв рот, а Евграф невозмутимо чиркал спичкой — слушай, мол, дальше.

— А дальше все, — выдохнул я, почувствовав невероятную легкость после неожиданного для самого себя «чистосердечного признания». — В психушке бухнуло что-то. Молния была. Потом девка из хоровода выскочила, вроде в меня вцепилась. Потом — не помню.

Ганчев, казалось, готов был схватить меня за ворот и растрясти.

— Совсем?

— Почти, — меня передернуло ознобом, как всякий раз при воспоминании о тех событиях. — Знаю, что произошла какая-то херь: не ужасная… а только все равно дергает меня, как про это думаю.

— Ты кому-нибудь это рассказывал?!

Я отрицательно помотал головой.

— Но почему?

— Потому что он вор, шпана и хулиган… — Полюдов, наконец, раскурил трубку и, перестав отираться у подоконника, продолжил: — Стоял с дружком на стреме, когда банда склад нэпманский грабила. Свою долю спрятал у Штольца — строение такое было около психбольницы Скворцова-Степанова. Имел, как плату за соучастие, три червонца и колобок анаши, которую они с корешем и долбили тогда в мансарде. Зворыкин, кстати, тоже все видел?

— Не видел, — сказал я хмуро. — Ему луна спать мешала, и он ушел ее выключать.

— Красавцы! — Капитан нервно засмеялся, а Полюдов напомнил ему про какое-то незавершенное дело.

— Угу… — Ганчев подумал с минуту. — Саблина и Ерохина дай в помощь на Летний Сад.

— Так он дохлый еще после госпиталя. И Ероху упечь грозится.

Капитан подмигнул мне.

— Так и я после госпиталя. А Ерохина не упек же!

— А, кстати, почему? — вопросительно уставился на меня Евграф.

— Астру жалко стало: у нее этот деятель вроде как друг.

— Кого?

— Астру. Это невеста моя.

Несмотря на твердый голос, лицо начоперода казалось растерянным. Может быть, при внимательном изучении даже изумленным. Но я, хоть не привык к столь явному выражению эмоций Полюдовым, вежливо отвел взгляд.

Когда я вдоволь насмотрелся на пейзаж в окне, Евграф тихо спросил:

— А куда девалась Ольга Романова?

— Ну, была такая. До Астры, — доложил я. — Наверное, тот, кто меня проверял, упустил этот факт биографии.

— Я сам тебя проверял, — потер лоб Евграф. — В сороковом, в ОСОАВИАХИМовском лагере. Выходит, ты обманул тогда?

— Товарищ начоперод, про Астру никак нельзя было говорить. Я ведь не Васю Васькина в больничку отправил, а целого комсорга. Потом ее б еще тягали.

— Ну ладно, — вздохнул Полюдов, — ты, как боец ОСКОЛа, гарантируешь соответствие этой девушки нашим требованиям?

— Нет, конечно, — ухмыльнувшись, я протянул ему заполненный табель. — Астра моя — ведьма. Кого хотите, можете спросить.

— Было б кого спрашивать, узнали бы. А так — ни родных у тебя, ни близких в городе. Вот и рюхнулся я… — начоперод склонился надо мной и застучал согнутым пальцем в столешницу. — Все данные по твоей колдунье мне на стол. Завтра принесешь фотокарточку и личные вещи. Постарайся найти волосы — может, на гражданской одежке остались. Понял?

— Понял.

— Иди тогда… — после долгой паузы ответил «командор» — Оба идите. А завтра с утра ко мне.

Первой жертвой капитана стал ископаемый служивец Горыныч. Ганчев специально припрятал ему полфляги спирта, чтобы подмаслить служителя.

— Старый пердун доброго слова не скажет без выпивки, — бурчал капитан.

— А на кой нам Горыныч?

— Ха! Если отшлифовать его бредни, можно узнать немало интересного. Весьма немало. Но вот беда: когда он трезв, то молчит, а когда старик начинает болтать — значит, пьян в дымину. И где он только градус находит, ума не приложу. Наверное, тырит с экспонатов.

Когда пришли, Ганчев елейным голоском рассыпался под дверью:

— Петр Павлович, впустите. У меня пропуск с собой.

Дверь взвизгнула, обнажая в темном чреве глаз и шмат всклокоченной швейцарской бороды.

— Че приперся?

Вместо ответа Ганчев сунул деду «пропуск» и после минутного шерудения за дверью оттуда послышалось:

— Пашка, ты, что ли?

— Я.