Потом завизжал горюн и забился в агонии — Мишаня выросшими клыками оторвал ему голову. И чуть не убили потом сержанта ворвавшиеся на подмогу осназовцы «Щита». И меня чуть не убили, когда, бросив качаться в горелой псине винтарь, я отталкивал их от закрывавшего волосатые уши сержанта.
В обожженных стенах госпиталя больше не таились ОРВЕРы, и мы вместе с трехпалым труном[5] шаг за шагом исходили все гектары вокруг, потому что солнца уже не было видно и нечисть пряталась меж кустов и деревьев.
Потом несли своих раненых. А раненых чужаков мы убили всех.
Потом укладывали длинными рядами своих погибших.
А потом всех, кто бился с ОРВЕРами, проверяли медики.
Лупоглазый доктор непонимающе разглядывал мои нейрограммы — все пять, — пока ему не велели не трогать «того пограничника, что убил кушелевского оборотня». Доктору показали медкнижку с отметкой Грюнберга и штампом «экспериментал», и он закивал. Но лупоглазый все же был прав. А еще он был умен и опытен, потому что в картах была нестыковка, прочувствованная им. Однако доктору просто не хватило времени.
Глава 5
Ноченька
fama variat
Ноченька
В звездном ночном покрывале
В траурных маках
С бессонной совой
Доченька
Как мы тебя укрывали
Теплой садовой землей
Пусты теперь дионисовы чаши
Призрачны взоры любви
Это проходят над городом нашим
Страшные сестры твои
— Старший лейтенант Саблин явился по вашему приказанию.
— Ты, Саблин, не Христос, чтоб являться, — угрюмо хмыкнул Евграф, а рыжий капитан, развалившийся в полюдовском кабинете, придвинулся к столу.
— Ну, прибыл тогда.
— Ну, тогда и присаживайся.
Капитан Ганчев поднял за хвост ржавеющую на столе селедку, разрезал на три части и, положив хвост на маленький кусочек хлеба, дал мне:
— Держи.
Я поднял бутерброд:
— Твое здоровье, Павел Максимович. Рад за тебя.
— И я за себя рад, — хмыкнул Ганчев и, обтерев пальцы шелковым платочком, обернулся к Полюдову.
— А ты, кого к Саблину в группу даешь?
Евграф в шутку пожаловался мне:
— Вот, видишь, помощничка прислали…
— Чего тебе в госпитале не лежится, Паша? — Полюдов отхлебнул какой-то темной бурды из стакана.
Ганчев самодовольно сожмурился, а затем они оба повернулись ко мне, подозрительно по-доброму улыбаясь. Прям Папа Карло и Джузеппе встречают Пиноккио, вернувшегося из страны дураков.
— Ты располагайся, Андрюша, — с отвратительной мягкостью сказал начоперод. — Бери журналы, расписывайся, табель заполни и ознакомься с личным делом товарища… Ерохина. Будешь им командовать теперь.
— А чего не сразу штрафной ротой?
— Это, в каком смысле? — лениво осведомился начоперод, любуясь бликами солнца на стакане.
— В прямом. Ерохин — гопник, с задатками бандита.
— Сам-то чем лучше? — С удовольствием вытянув ноги, Евграф зевнул.
И вдруг стал чем-то напоминать того, прежнего Полюдова, который в двадцать третьем году решал: упечь меня в Александро-Невскую лавру или нет. Там собирали самых «отпетых»; как участнику банды, уже пойманному, притворно раскаявшемуся и совершившему новый «хапок», ничего другого мне не светило…
… — Фамилия-то у тебя есть, шкет?
— Есть: Кочерга.
— Кочергин?
Сидевший за столом коповец накрутил на палец зубную нитку и стал методично шлифовать белый, как у негра с рекламы зубного порошка, «фасад». При этом он цокал, водил языком по зубам и разглядывал их в зеркальце. А «улов» с нитки не перетирал резцами, как всякий нормальный человек, — выплевывал кусочки пищи в окно.
— Нет, Саблин Андрей. Кочерга — псевдоним такой. Братва одобрила.
— Псевдон-и-м, — протянул этот хлыщ, — Ты хоть понимаешь, что значит это слово?
— Чего не понять. Это второе имя, чтоб мильтоны не догадались.
— Нет, юноша. Это не имя — это кликуха. Как у собачек: Бублик, Шарик, Кочерга.
— Сам ты бублик! — зло гавкнул я. — И между прочим, кликуха у тебя тоже есть.
— «Графом» меня обзывает несознательный преступный элемент: вроде тебя и твоих подельников матвеевских.
— Я сам по себе.
Мой ответ Евграфа Полюдова почти изумил. Он разглядывал меня, как обожравшийся кот, перед глазами которого мышонок стал вдруг выделывать цирковые номера.
— Брешешь, поди.
— Я тебе обещал с братвой развязаться, если за тот склад в ДОПРу[6] не укатаешь?
— Ну, обещал, — неуверенно ответил Граф. — И чего?
— И того. Не знаю, как в вашем КОПе, а мое слово — железо.
Где-то через минуту Граф задумчиво и удивленно поднял на меня глаза. Он взял четверть бумаги, исписанную с одной стороны, а на другой, чистой, вывел химическим карандашом: «Начальнику…»
У меня бахнуло, и куда-то вниз покатилось сердце. Читать я не умел, но слово «Начальник» было вполне знакомо по табличкам в разных кабинетах. А он пристроился ближе к окну и начал задавать свои мильтонские вопросы.
— Родителей помнишь?
— Помню. Мамка — Ангелина Матвеевна. Мы в поезде потерялись, когда в Питер ехали. Батя — красный командир, на юге рубил белых. Где точно — не знаю.
— Так ты мать в Питере не сыскал, значит. Дом помнишь, где жил?
— Двухэтажка деревянная за Обводным. Был я там. И в других местах, что помню, не нашел.
Я продолжал гнать «тоску приютскую» — вдруг удастся вывернуться и на этот раз. Шанс был. Слово, данное Графу, я сдержал, а то, что свистнул с лотка копченый бок, — жрать что-то надо было. После ухода из банды такой вот мелочевкой и промышлял. Но в комнату уже заглядывал кто-то в военной форме и просительно тянул:
— Евграф Еремеич, пора бы! Товарищ Хлазов дважды звонил.
И потому, что военный этот носил дорогой, не чета милицейским френч, и то что «Граф» вдруг оказался Евграфом Еремеичем, я понял, что «контора», где теперь он служит, куда серьезнее КОПа. И клял себя за то, что выкрикнул здесь случайно запомненную его фамилию. Нашел мазу, блин.
Словно подтверждая опасения, Евграф сказал:
