Александр Юм – Невеста для ЗОРГа (страница 15)

— Ага. Значит, общая сумма… Сто шестьдесят-сто семьдесят штыков, ну и начальства с писарями и «Щитом» — десятка два. Так что — под двести наберется, если не считать медиков.

— А медики, что?

— Медики Москве подчиняются.

— А столуются где?

— Ну да, столуются здесь. Значит, двести человек наберется точно.

Глядя в потолок, Руис меланхолично добавил:

— Спецшкола в Лахте.

— Спецшкола теперь в ведении ГРУ, — Сарафанов назидательно поднял палец. — А значит, прикреплены к ихнему снабжению. Согласно нормам.

— А какие у них нормы?

— Хорошие нормы. Говорят, хлеба за обедом бери, сколько хочешь.

Вспомнив жидкий «школьный» супчик с двумя ломтями «ржанки», я пригорюнился и спросил:

— А у нас хлеба сколько?

Сарафанов не очень весело подсчитал:

— Хлеба чуть больше полкило на двоих в день. М-да…

— Теперь на троих! — Хавьер уже сидел на топчане, приложив ко лбу гильзу сорокопятки (они вчера с Михеем крупно влипли на задании). — Андрэ не посчитал.

Шаркая калошами по полу, испанец доплелся к ведру с водой и стал пить прямо из него, шумя и фыркая, как жеребец. Он вдобавок еще и говорил что-то, но Михей не слушал, водя карандашом по бумаге.

— Итого, — огласил он приговор. — На рыло в день полфунта хлеба, по куску сахара. Рыбина на два дня каждому. Плюс банка консервов в неделю и фунт мяса на две недели на всех.

Михей задержал взгляд на мне:

— Слушай, Саблин, ты ведь свои продталоны никуда не сдавал?

— Да вроде нет.

— Проверь!

Вместе с Руисом они очень внимательно и можно сказать жадно смотрели, как я вытаскиваю разноцветные бумажки.

— Живем! — совсем по-русски сказал испанец. А Сарафанов добавил облегченно, что «на край можно продать что-нибудь: сапоги там или портсигар».

— К тому же не зима, — подвел итог Михей, забирая мои карточки.

Он спрятал карточки во внутренний карман; точно так же, как Руис, напился воды из ведра и убежал, добавив напоследок, что Полюдов ждет всех к девяти.

Евграф работал за печатной машинкой, будто исполнял сложный ритуал, требующий максимальной сосредоточенности. Ритуал состоял из тыканья пальцем в клавиши, передвигания каретки и периодически напряженного вглядывания в текст. Лицо начоперода, обычно не выражавшее человеческих эмоций, на сей раз, было оживленным и даже с подобием некоей детской улыбки. И эмоции тоже были — смазанные веселыми полутонами. Наблюдая, как Полюдов слегка кривит уголок рта, вертит за дужку очки или изящно ставит механическую точку, мы проследили весь путь составления документа от упрямой озабоченности до внезапного вдохновения.

Проделав руками несколько дирижерских пассов, Евграф последний раз щелкнул клавишей и откинулся назад с чувством глубокого удовлетворения.

— Ты, Саблин, на Охте хорошо ориентируешься?

Слишком быстрый переход от священнодействия за печатной машинкой к нашим мирским делам застал меня врасплох.

— Н-ну… да, — ответил я немного удивленно.

Евграф уставился на меня поверх очков, отчего в голове образовалась эдакая стройность мыслей. Хлопнув ресницами, я поправился старорежимным:

— Так точно. Сориентируюсь!

— Угу. Молодец.

Полюдов с прищуром рассматривал нашу троицу и задержал взгляд на здоровенной шишке Хавьера:

— А ты как, рыцарь-камарадос? Голова не болит?

Руис, теперь лечившийся прижатым ко лбу рублем, уверил, что не болит.

Похвалил Евграф и Сарафанова:

— Орел!

Михей улыбнулся.

— И раз уж вы все такие орлы-бойцы-молодцы, то седлайте коней и держите путь за Нева-реку, через Малинов ручей, на Шмелингоф-гору. Найдете там терем высокий, в два этажа, с номером пять дробь два, да сыщите там чудо-юдо, которое огнем дышит и пожары устраивает.

Испанец ошалело уставился на Евграфа, я тоже «въезжал» со скрипом и лишь Сарафанов деловито поинтересовался:

— Сколько возгораний было?

— Три, боярин.

Диван под Михеем вежливо скрипнул.

— Моя задача… то есть, конечно, товарища старшего лейтенанта задача… и наша, какая?

— Самая простая: установить причину возгораний на предмет квалитета ответственности ОСКОЛа. Горииванова подхватите, он теперь начальство по всем пожарам.

Михей недовольно помотал головой, Руис вздохнул, а я все ждал, когда облачка дыма из полюдовской трубки подлетят к нам — курить очень хотелось.

— Раз так — все, богатыри. По коням. — Евграф встал и, провожая нас к дверям, участливо вопрошал: — Снаряжение в порядке, мечи-копья не притупились? Саблин, не забудь принести материал по своей даме сердца. Руис, как твой кладенец?

Испанец ошеломленно посмотрел на Полюдова, потом себе на ширинку.

— Идем! — Сарафанов, кашляя и трясясь от смеха, вытолкал его в коридор.

В машине, направлявшейся на Охту, уже сидел Горииванов. Майор был задумчив. Поздоровавшись, он забрал у Руиса папку, за которой тот бегал в архив и сразу уткнулся в развернутую схему-гармошку. Находя нужную точку, Горииванов обводил ее карандашом, прикладывая затем спичку, — измерял расстояние.

— Интересно получается, — бросил он с переднего сиденья, — засыпан был и ручей, и колодец… А других карт нет?

Хавьер тронул его за плечо и показал в сторону Васина острова:

— Нет. Сказали спросить у Горыныча, но время мало!

Горииванов неприятно улыбнулся:

— Вообще-то, я Мальцевскую группу просил. А вы…

— А что мы? — я начал было «катить бочку», однако майор беззлобно меня остановил: — Зеленый ты, Саблин, еще.

А практичный Михей даже обидный укол переводил в нашу пользу:

— Так мы и не напрашиваемся. Да, мужики? Своих дел хватает. Ты, Горииванов, можешь прямо сейчас остановить свой красивый «форд», и мы пойдем себе.

— С паршивой овцы… — майор отмахнулся и сказал шоферу: — Давай вправо.

Шофер завернул на дорогу, ведущую вдоль Богословского кладбища, а Горииванов скупо выдавал информацию по объекту:

— Место происшествия — тарно-консервный склад завода имени товарища Бубина.

— Что за бубен такой? — кисло произнес Михей.

— Не бубен, а Бубин. Это фамилия. Не отвлекай.

Майор протянул мне лист плотной бумаги со схемой склада, исчерканной торопливыми карандашными набросками. Штрихи обозначали основное здание, подписанное как «цех № 1», вокруг него — мелкие строения, обведенные чернильной линией забора. Некоторые из строений были подписаны надписями «маст» или «бытов». Горииванов заерзал, внимательно следя за дорогой.