Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 68)

Изредка они посещали торжества в сферах, родственных моему другу. Потомки Деда представали перед глазами изумленной, но мужественно старающейся не показывать виду женщины столь безукоризненно одетыми и причесанными, столь свободно изъясняющимися на любые представимые темы и так галантно открывающими дверцы своих автомобилей перед спутницами, что… Заметьте, среди них не было ни одного, кто бы принадлежал к миру торговли. Тогда бы самолюбие не так затрагивалось. Нет, это были весьма респектабельные люди. Ученые и журналисты, медики и юристы. Все они, столько-то-юродные братья моего друга, имели с ним родственное сходство, в основе которого лежал Дедов корень. Но отличались от моего друга они уже довольно прочным положением в смысле жизненных благ.

Становилось очевидным, что он здорово подзадержался на старте. И очевидность эта воспринималась в основном его супругой.

— Единственное, что я хочу, — часто любит он повторять, — так это иметь возможность работать своими руками и своей головой. И чтобы мне платили именно за такую работу.

Должно быть, загадочный частнособственнический ген, открытый в свое время Дедом и переданный им с кровью (все с той же, загадочной кровью!) внуку, не дремал все эти годы, но рос и совершенствовался. И видимо, он говорил устами моего друга.

— А как бы здорово иметь свою маленькую мастерскую… Приходили бы люди, которых я знал, а они меня. Тут уж плохо не поработаешь. Но зато… Это было бы мое личное «спасибо», которое говорили бы мне, а не какому-то там жлобу, сидящему на моей шее и только потому думающему, что он лучше меня знает, что мне надо!

Иногда он не стеснялся в выражениях. Начальников он не любил. Ни в каком виде. Попадая в их общество, чувствовал себя дурак дураком, и потому стремился исчезнуть побыстрее из их поля зрения. Но проделать это было нелегко. Поскольку начальники его, хорошо владеющие теорией, прекрасно понимали, что без практики, то есть без рук моего друга, они тоже немногого стоят.

Ему делались самые заманчивые предложения о соавторстве, степенях и так далее. В конце концов он предоставил начальникам самим решать, на кого он будет работать. И начальники вступили в глухую борьбу друг с другом, тем самым оставив его на время в покое.

Разумеется, многие другие чудаки на его месте спокойно вписались бы в уготованную им нишу, безболезненно пожертвовав двумя-тремя вычитанными принципами, обзавелись степенью и тем, что к ней прилагается, ну и так далее.

Но в том-то и дело, что мой друг был лишен вычитанных принципов. Он был слишком естественным, чтобы его можно было вот так запросто впихнуть в «формочку»!

И тот покой, которого он искал, думая о своей мастерской, вовсе не был покоем сытого довольства, но покоем, позволяющим душе наиболее полно и ясно понимать этот мир и себя понимать в этом мире.

Так прошло два года из трех, в обязательном порядке отпущенных молодому специалисту. Супруга его тем временем стала зарабатывать раза в полтора больше, но не предъявляла никаких претензий, помня из своего прошлого воспитания урок о том, что настоящий мужчина себя в конце концов реализует, хоть где-нибудь. Иногда она подумывала о высшем образовании и для себя, но спасительная женская лень ума, совсем иного рода, нежели мужская, говорила ей, что не дело это. А дело — семейный очаг, единственная вещь, приносящая и хранящая настоящее тепло в доме. И, поглядывая на многочисленных подруг, так ловко и легко разбирающих самые жуткие проблемы взаимоотношения полов, но так и не умеющих, несмотря на уходящие годы, наладить спокойную домашнюю жизнь, она с удвоенной энергией вылизывала квартиру и совершенствовалась в кулинарном искусстве.

Да, да, это правда! Она была мещанкой. Причем самой редкой разновидности — не помышляющей о борьбе с мещанством.

Многочисленным ее гостям временами казалось, что в этой квартире не одна комната, а гораздо больше — так вольготно и весело чувствовал себя здесь каждый. Хотел ли он поболтать, попеть или даже просто соснуть в уголку. Что скрывать? И я находил атмосферу их дома весьма приятной моему сердцу, хоть я и брюзжал, и боролся тогда с мещанством…

Итак, трехлетний «срок» моего друга подходил к концу. И его супруга уже подумывала о том, чтобы перетащить этого умельца тоже в «почтовый ящик», в котором она сама работала.

Пока же он безмятежно сидел в своей лаборатории в подвале одного из стареньких особнячков, с таким успехом разрушаемых в самом сердце столицы.

Там мой друг был окружен всеми необходимыми ему приборами, деталями и инструментами. Рядом с ним работали еще трое таких же бедолаг, имеющих свои законные «сто двадцать рэ» и легкомысленных, на первый взгляд, но верных подруг, надеющихся на «обормотов», потому как более ни на кого надеяться им не приходилось.

Во время моих долгих прогулок, теряющихся в хитросплетениях Маросейки или Кривоколенного переулка, я частенько забредал в их подвальчик попить чайку и посудачить обо всем творящемся в мире. Они были рады любым гостям, и поначалу я недоумевал, что не раздражаю их своим появлением, мешающим, по моему мнению, их работе. Но потом понял, что занимаются они в основном «для дома, для семьи». Но вовсе не потому, что игнорируют задания начальства. Просто заданий не существовало. Начальству стоило бы большого труда занять этих парней — слишком быстро справлялись они со всем, что им поручалось. И потому, чтобы не терять даром времени и (как они говорили сами) «не разложиться морально раньше времени», их работа носила характер обслуживания домашних потребностей.

Будущность их тем не менее уже была где-то запрограммирована и особо их не волновала. Они знали, что по прошествии энного срока им будет предоставлена следующая должностная ступень, оклад и так далее. Колея была не просто наезжена, она была до блеска, до ледяного скольжения отполирована. И если изредка они и материли эту колею, то все же с пониманием того, что она-то и является гарантом их грядущего.

Вот в один из таких визитов на работу к моему другу он и попросил меня подождать конца рабочего дня. Потом мы вышли из подвальчика во двор, и он подвел меня к синему автомобилю «жигули».

— Цвет «адриатик», — сказал мой друг, стараясь быть спокойным. — Тринадцатая модель. Прошу.

Я даже не успел удивиться.

Дело в том, что сама идея машины уже давно витала где-то возле моего друга. Он мечтал о ней, изредка поговаривая о северных деньгах матери.

И сейчас, сидя среди свежих запахов кожи, пластика и бензина, наблюдая, как он устанавливает кассету в уже пристроенный им магнитофон, мне казалось уже знакомым это ощущение тихой музыки, несущейся вместе со мной по ночному шоссе среди летящих за стеклом огней города, который вдруг становится таким нарядным и чистым…

Нет, что ни говори, автомобиль — это нечто, дающее нам чувство пусть мнимого, но властвования над пространством и временем. И в частном порядке!

А мнимого потому, что власть эта все время расшатывается расходами на ремонт и содержание этой лакированной твари, в конце концов добивающейся, чтоб властитель стал покорным рабом.

Но в случае с моим другом я не сомневался, что это властвование-рабство будет иметь достаточно гармоническую форму. Мне даже казалось, что он расстроен полной исправностью автомобиля, так уж ему не терпелось показать, что механизм попал в надежные и достойные руки, к любящему и понимающему живому существу.

— Куда поедем? — спросил он тоном таксиста. И сам же ответил: — Поедем к Рыжей.

Так он называл свою супругу.

Вообще, тема «автомобиль и супруга» заслуживает отдельного разговора.

После того как иссякли восторги Рыжей, после того как иссякли восторги моего друга по поводу восторгов Рыжей, наступило время практических выводов. У Рыжей немедленно оказалась целая куча дел, по которым необходимо было отправиться именно в автомобиле. А стало быть, был необходим и супруг, чьей воле были послушны колеса.

Но постепенно эта бесцельная трата бензина и равнодушие супруги к загнанному зверю стали раздражать моего друга, на время превратившегося в личного шофера. Постоянное присутствие на соседнем сиденье Рыжей с неизменной сигаретой в руке и с требованием «врубить» магнитофон на полную мощность с каждым разом все меньше радовало его.

— Расселась, — ворчал он. — Ремень пристегни.

— Грубиян, — отвечала она, не поворачивая головы и сохраняя на губах полную достоинства улыбку.

Право, можно было простить ей эту — невинную — игру в надменность по отношению к «пешим». Можно понять, что здесь, среди сверкающего и дорогостоящего железа она забывала о стирках, уборках, обедах и неприятностях на работе.

А мой друг считал неестественным и несправедливым, что эти десятки лошадиных сил должны покорно везти существо, ни дьявола не смыслящее в радиаторах, карбюраторах и свечах.

Автомобиль, тонко чувствующий настроение хозяина, тотчас же стал, в свою очередь, демонстрировать недовольство по поводу присутствия посторонних в салоне. Он прихлопывал дверцами подол ее платья, резко тормозил или так круто поворачивал, что она частенько таранила лбом-бом-бом стекло. Возможно, автомобиль просто ревновал. В этой необъявленной войне автомобиль мог рассчитывать на прочность стали, женщина — на многовековую практику упрямства и хитрости. Она сообразила, что праздное катание не способствует завоеванию авторитета у мужа и механизма. Ей-богу, сама сообразила! Она стала предлагать загородные прогулки, где, попроще одетая и не с таким надменным видом, брала в руки тряпку и безропотно холила автомобиль, пока супруг пытливым оком высматривал какую-нибудь неполадку в безукоризненно отрегулированном механизме.