Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 70)

— Сейчас-то он должен быть дома, — сказал он, имея в виду отчима. — Хоть что-нибудь да я из него выколочу.

Он вернулся под утро.

— Действительно. Были какие-то машины. С досками для дачи. Я и сам одну помню. Но также помню, что мать ее оплачивала. А вообще машин было штук пять… Неужели она что-то забыла?

— Ну даже если и что-то… — сказал я. — Какой может быть шум? Так, условно… Просто какая-то накладка…

— Да нет, — сказал он, посмотрев на меня внимательно. — Условным тут не отделаешься. Мать-то работала по снабжению. Так что… Использование служебного положения, взятка и так далее. Столько статей намотают… И ты особо не старайся выбирать слова. Мне ведь это неважно: виновна она или нет… Это моя мать. И все, что она делала, — делала для нас. Пусть лучше судят нас, меня… А она? Она — старый больной человек, который даже не в состоянии понять, за что ей такое. Ей, если подумать, просто не повезло. Ведь сколько лет так жили: ну взял, достал… Об этом и говорить-то уже все наговорились. И она не вдумывалась. Она привыкла! Ей и в голову не могло прийти, что времена изменятся! Знаю, знаю! Ты хочешь мне возразить. Что во все времена надо быть честным и так далее. Ну да. Верно. И я, я! — с тобой соглашусь. Но скажи об этом женщине, матери, которая знает только одну истину: ее ребенок должен быть не хуже других. Это ее единственный аргумент, но против него все ваши слова бессильны… И когда она сидит на одной скамье с теми, кто действительно хапал… Знаешь, это просто бред. А тут еще национальность. На нее же так и смотрят: ага, армянка, конечно… Откуда у нее деньги? Понятно. А то, что она на Севере вламывала с этим… подонком и его заодно тащила, чтоб не спился раньше времени. Удивительно, как легко — взять и поменять времена. Всё. Теперь все хорошо и честно! Никаких проблем.

Через несколько дней вернулась его супруга. Он все ей рассказал, заключив такими словами:

— Лучше тебе сразу уйти. У меня теперь не будет сил и возможностей заботиться о тебе.

— Я подумаю, — сказала она и ушла в комнату, закрыв за собой дверь.

Несколько минут были слышны ее шаги в комнате, потом три неуверенных аккорда фортепьяно…

Через час она вернулась в прокуренную кухню и сказала:

— Я всего лишь обычная баба. Я хотела спокойной, с достатком жизни. Этого уже никогда не будет. Постараюсь побыть с тобой сколько смогу.

— Сейчас уходи, — сказал он. — А если боишься, что будут за уход осуждать, так ведь и потом осудят. Даже те, кому эта история до лампочки. Зато позже тебе будет жаль всех тех усилий, что ты потратишь на мое утешение. Тем более что оно мне не нужно. А потом начнешь упрекать…

— Не начну, — сказала она.

— Ребеночка вам надо было завести, — сказал я.

Она так посмотрела на меня, что я все понял и без слов. Но она еще и сказала:

— Иди к черту, придурок. Нашел время наступать на мозоли. Да мы, может, потому и не «заводили ребеночка», что ждали: вот-вот будет все, не надо будет думать, во что одеть и чем накормить… Не на сто же двадцать… А теперь что? Родить и сказать ему: твоя бабушка воровка, а родители нищие?

— Не говори так о матери, — сказал мой друг.

— Извини… Сорвалось, — сказала она. — Но в самом деле! Сидит тут. Агнец. Рассуждает. Чистенький, да? «Ребеночка завести»… Ты-то что же не завел? И где твоя баба? Что? Вот и пиши им письма, читай стихи по телефону… Плевать они хотели на твои стихи. Знаешь почему? Да потому, что ты — перекати-поле. У тебя корней нет! Да ни одна порядочная баба с тобой не свяжется. Разве что так… побаловаться.

— Прекрати, — сказал мой друг.

Но ее понесло. Я не обижался. Все это было правдой. Да и то, что она срывала на мне зло за все свои неудачи, все же говорило в ее пользу — мужа-то она не упрекала.

— Сейчас прекращу, — сказала она. — Еще чуть-чуть выскажусь. Ему же польза. Пусть знает, что я таких насквозь вижу. Все их мыслишки, вот они: деньги-де — зло, бабы — сволочи. И над всем иронизируют! А сами свой шанс никогда не упустят. Сидят тут, пьют, едят, спят… А за чьи деньги? Да за деньги вот его матери, что она ему давала. А ты как думал? Удобно было розовенькие свои принципы тешить за чужой счет?

— Сейчас я тебя выкину отсюда, — сказал мой друг. — Такими вещами не попрекают.

— Еще раз прошу прощения, — сказала она. — Я не об этом.

ИСПОЛНИТЕЛЬ ПОРУЧЕНИЙ

Предчувствую то время, когда мне исполнится шестьдесят, скажем, три. И меня попрут на пенсию. С почетом, разумеется, с речами и памятными подарками. И дело будет не в том, что я уж совсем ни на что не годен, нет. Просто все, что я буду говорить, делать или не говорить и не делать, будет восприниматься как блажь старого придурка. Я уже сейчас спиной чувствую, как эти нахальные здоровые болваны будут незаметно от меня крутить пальцем у виска или хмыкать в ответ на шуточки по моему адресу их таких же молокососов-приятелей. Я не смогу им ничем ответить! Даже если и замечу что-то. Потому что это будет для них несомненным доказательством моего прогрессирующего скудоумия. Моя рассеянность станет притчей во языцех, а невозможность в разговоре удержаться на одной теме будет раздражать меня же и приводить к еще большему пустословию и рассеянности.

В тот день, когда меня проводят на заслуженный отдых (хороши заслуги, коли выставляют за ворота), на моей квартире (к тому времени, я надеюсь, она у меня все-таки будет) состоится банкет. Когда стемнеет, а они — все собравшиеся — будут еще доедать и допивать, пытаясь хоть здесь получить компенсацию за то, что так долго терпели меня, я тихонько ускользну от них на кухню. Там у стола, заставленного грязной посудой и недоеденными салатами, будет сидеть Витюша и набивать свою трубочку. Витюша выйдет на пенсию раньше меня, потому что он уже сейчас старше меня на пять лет. А трубочку подарю ему я на пятидесятилетие, если он к тому времени не бросит курить. Он пыхнет своей трубочкой и скажет:

— У Хейфица было больше народу на проводах. Хоть он и трепло.

— Был трепло. Да весь вышел, — скажу я, чтобы поддержать разговор. Потому что мне все время будет казаться, что Витюша что-то недоговаривает. О неком неведомом мне Кодексе тех, в чьи блестящие, но потрепанные временем ряды я вступаю. Но даже если Кодекса никакого и нет, то соображения-то у Витюши на этот счет должны быть? Но он после затяжного молчания, которое со временем будет становиться все длительнее, скажет, передавая мне клочок бумажки:

— А завтра к десяти часам утра будь добр вот по этому адресу.

Встанет, хлопнет меня по плечу и скажет со своей теперь уже вечной полувопросительной интонацией:

— Ну я пошел?

И словно в ожидании, что вот-вот я скажу ему нечто чрезвычайно важное, постоит в дверях… Уйдет…

Утром я проснусь от грохота посуды на кухне — это Неповторимая убирает остатки вчерашнего разгрома. К тому времени мы будем жить вместе уже лет двадцать (двадцать лет!). И каждое утро будет открываться дверь в спальню, и Неповторимая будет протягивать мне авоську и деньги. Молча, без указаний.

— Что купить? — спрошу я.

— Своего первого мужа я выгнала за безынициативность, — ответит, как обычно, она.

И я пойду и назло ей куплю одной какой-нибудь там цветной капусты, а Неповторимая в своей дьявольской последовательности приготовит мне из нее и первое, и второе, и третье.

Но сегодня, пока я буду собираться в магазин, зазвонит телефон и Неповторимая крикнет:

— Возьми трубку! Это она…

То есть моя дочь. От первого брака. Неповторимая страшно будет ревновать меня к ней, и они не смогут найти общий язык. Разве что на моих похоронах.

— Спасибо, — скажу я дочке. — Нет, голова после вчерашнего не болит. А вот насчет денег… Тут, понимаешь, вообще-то пора бы и понять, что ты — человек самостоятельный и у тебя самой взрослые дети, а у меня теперь только пенсия.

— А у тебя внуки, — скажет она. — И спасибо за напоминание о моем возрасте.

Мне придется раскошелиться за нетактичность.

А затем позвонит и поздравит сын Неповторимой. От ее первого брака. В конечном счете тоже попросит денег, хотя он зарабатывает больше нас обоих. Но он все тратит на книги. Это заставляет меня мириться с ним к радости Неповторимой.

На дворе декабрь и отвращение декабря к слякоти, которую никак не одолеют мороз и снега. У подъезда две лавочки присели в ожидании сплетен и новостей.

Пока я стою в раздумье, куда направить стопы свои по повелению Неповторимой — в булочную или гастроном, вслед за мной из подъезда выползает старуха Кукушкина с первого этажа. Я стремительно скрываюсь в застрявшей с ночи белесой уличной хмари. А скрываюсь я потому, что больно хорошо знаю незаурядную жизнь этого «кукушкиного» гнезда. Грустно, но у них там идет самая настоящая война между поколениями. Сама старуха Кукушкина, решив однажды или вычитав, что есть соленое вредно, ликвидирует в один прекрасный момент всю имеющуюся в доме соль и солесодержащее. Проводимая ею кампания на редкость целеустремлениями неизменчива. Младшее поколение, капитулировав, втихаря все же досаливает — каждый сам себе. По вкусу добавляют. И дело не в соли. Предметом распрей мог бы стать любой повод…

Боже мой, думаю я, шлепая прямо по лужам, потому что кругом только лужи и ни клочка сухой земли или асфальта, боже мой, ну откуда, откуда в этом ветхом старухином теле такая мощь духа и зачем она ей? К чему, к чему эти попытки настоять на своем хоть напоследок? И я не знаю ответа, не знаю, есть ли ответ вообще. А пора бы знать.