Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 69)
Автомобиль открыл моему другу виды на жизнь общества со многих сторон. Они побывали на Варшавке в «сервисе», посетили «черный рынок», живущий под покровом ночи на Кольцевой дороге. Они рассматривали выставленные на продажу, как будто за дверь, поизношенные автомобили в Южном порту. Они узнали таинственные, с паролями и явками, «левые» заправки и полулегальные формы обслуживания вечерних пассажиров. Их занимали вопросы автомобильной и топливной промышленности и хитрости домашних умельцев, изобретающих приспособления, экономящие горючее, но укорачивающие автомобильный век.
Теперь при встрече мой друг сыпал такими головоломными терминами, что я уже с трудом понимал его. Он часто стал пропадать на консультациях и ремонтах автомобилей своих старых и новых знакомых, которых становилось все больше…
Идея автомобиля стала работать сама на себя, не имея стороннего практического выхода.
Судьба подправила систему.
Матери моего друга на работе выделили участок земли где-то под Волоколамском. Без автомобиля нечего было и думать «поднять целину» в такой дали. И потому «жигули», тринадцатая модель, цвет «адриатик», были привлечены к отбыванию гужевой повинности. Автомобиль не роптал, охотно подставляя оснащенный теперь багажником загривок под различные грузы, ведущие свое происхождение из недр деревообрабатывающей промышленности.
Я был пару раз на «даче»… Хотя, какая уж там дача? Просто место, где предполагалось выстроить двухэтажный терем среди овоще-фруктового изобилия нечерноземной полосы.
Совсем недавно тут был дикий лес со своими дикими нравами: расти там, где хочется, не думая о чьем бы то ни было неудобстве. Теперь прежнее буйство было поделено на квадратики частных владений, где естественной природе давались уроки хорошего тона посредством топора и лопаты.
Мой друг любил деревья и уговорил мать не следовать примеру соседей, сносящих под корень все, что выступало хоть вершок над землей. Мать, скрепя сердце, согласилась, пожалев о будущих несобранных мешках картошки. Но благодаря ее скрепленному сердцу, участочек представлял впоследствии крохотную лужайку вокруг трех могучих берез да двух разлапистых елей, под которыми счастливо продолжали свой род неунывающие крепенькие подберезовики. Глядя на них, добрел взглядом отчим, вечно что-то строгающий, пилящий, прибивающий, — это действовал принцип супруги — никогда не оставлять его без дела, потому как в бездействии мысль отчима тут же начинала описывать сужающиеся круги около чарки.
Вообще, мать моего друга была очень хлопотливой, а следовательно, и очень нервной женщиной. Сказывалась и кровь. Целый день витал над участком ее голос, призывающий и направляющий. И вообще, ей представлялось, что только благодаря именно ее непрестанным усилиям хоть что-то да изменялось в ее жизни и жизни близких. Близкие же, казалось, нисколько не ценили ее усилий, а, наоборот, делали все, чтобы только помешать своему же благополучию.
Она указывала всем и вся. В основе указаний лежала непоколебимая уверенность, что только она знает, как правильно надо жить. Мой друг с грохотом отбрасывал молоток и с акцентом, который прорезался у него только в общении с матерью, восклицал:
— Послушай! Кто в конце концов делает?! Ты или я?!
Мать слезно обижалась и шла руководить отчимом. Но тот на все ее замечания никак не реагировал, давно приученный собою к мысли, что с женщиной лучше не спорить, а продолжать то, что ты начал. Не добившись понимания и здесь, мать начинала давать уроки хорошего тона Рыжей. Дело кончалось скандалом, поскольку последняя также имела не менее непоколебимую уверенность в вопросах правильности жизни. Внезапно объявлялись взаимные обиды, мелкие счеты и слезы.
Я приехал второй раз сюда уже осенью, когда дачники готовились к зиме. На участках было малолюдно, а золотая полоса далеко отброшенного леса отбивала эхом одинокие удары молотка по ставням. По широкой грунтовке, проложенной пьяненьким бульдозеристом, я проходил мимо всевозможных изб, домиков и целых дворцов, соответствующих идеалам и возможностям строящихся… Странное это было зрелище — жилища полугорожан-полукрестьян, пытающихся дотянуться хоть кончиком пальца до земли и тут же присвоить себе все, до чего дотянулся этот самый кончик. Кое-где виднелись одинокие деревья на участках да еще не выкорчеванные пни. Вечерний костерок тянулся столбиком дыма прямо вверх, к ясному звездному небу, предсказывающему морозную ночь, приближающуюся зиму и изменение интонации судьбы.
В начале декабря умер Дед.
Мой друг целиком ушел в хлопоты о похоронах. Я по мере сил помогал ему.
В тихий и солнечный морозный день вся родня Деда собралась у морга больницы в Кузьминках. Я был там и видел черные волосы, смуглые лица, темные одежды и пурпур цветов.
Собрались и все приятельницы Деда, среди которых, к немалому удивлению, были и совсем молодые женщины с мужьями и детьми.
Мой друг практически один занимался похоронами. Все как-то оцепенели, застыли, чувствуя исчезновение незамечаемой прежде, но так необходимой теперь опоры. А мой друг, казалось, понимал, что Дед не умер, а просто перешел в какое-то иное существование и по-прежнему нуждается в помощи и заботе.
В отделанной белым мрамором большой зале морга звучала прощальная музыка и мы проходили мимо стоящего на постаменте гроба с телом Деда. Мой друг успевал поддерживать рыдающих тетку и мать, поправлять цветы, принимать соболезнования.
Каждая из приятельниц Деда целовала моего друга в лоб…
Но уже торопил распорядитель морга, торопил водитель катафалка, суетились родственники, распределяясь по автомобилям. И на кладбище была спешка. Подгоняли бедолаги-могильщики, торопившиеся погреться у очередной бутылки…
Когда мы выходили с кладбища, таксист стоявшей у ворот «Волги» крикнул из окна:
— Ну, граждане, быстренько, куда катим?
— На, возьми, — сказал мой друг, протягивая ему червонец, — и катись быстренько знаешь куда?
— Зачем ты так? — сказала мать. — Он-то здесь при чем?
— А при том, — сказал мой друг. — При том, при чем и все.
Зима продолжалась. Вскоре умер запоем пивший отец жены моего друга. Похоронив отца, она уехала отдохнуть от всех последних событий в какой-то горный санаторий.
Мы теперь сидели вечерами в квартире моего друга вдвоем. Веселье переместилось этажом выше — туда въехала юная пара, обремененная массой жизнерадостных и любящих музыку друзей. Когда пляски наверху на минуту стихали, мой друг словно прислушивался к чему-то и говорил:
— Будто рушится что-то… Вот опять. Слышишь?
Но я не слышал ничего. Мороз потрескивал за окном.
А мой друг, не сказав никому ни слова, вдруг продал автомобиль. Когда я спросил о путешествиях на дачу, он сказал негромко:
— Теперь это уже не важно.
И вот. В тот вечер. Его не оказалось дома. У меня был собственный ключ от его квартиры, я зашел, выпил чаю и стал ждать его. До часу ночи он так и не появился. Я лег спать. Проснулся от щелканья замка входной двери.
— Как дела? — спросил я привычно, пока он снимал пальто.
— Хреново, — сказал он. — И даже очень. Мать арестовали.
— Ты что несешь? — не понял и не поверил я.
Он молча ушел в ванную. Я накинул одеяло на плечи и направился в кухню ставить чайник. Часы показывали четверть четвертого. Потом мы пили чай, мой друг рассказывал:
— Меня пригласили к начальнику лаборатории. Там сидели люди в штатском. Показали удостоверения, документы на обыск. Поехали сюда. Пригласили соседей понятыми… Те все смотрели, что же тут описывать… У нас сокровищ-то: ее пианино, телевизор да стенка — свадебный подарок нам от матери. Ну еще цепочки, брошки Рыжей. Эту мелочь забрали. В общем, времени много не заняло. Когда они ушли, я поехал к матери. Там был один отчим, совсем обалдевший. У них произошло примерно то же самое. Описали имущество, забрали золото и сберкнижки. Отчим в совершенной панике, считает, что его жестоко обманули, и вообще, жизнь кончена… Мать ругает… А все дело в каких-то незаконных досках на даче. Да… Забыл сказать. Мать возили и на дачу. Там тоже все обмерили и описали. Когда меня спрашивали насчет машины, я сказал, что машину продал, а деньги отдал матери. Вот… От отчима я поехал к тетке. Она уже все знала, что-то прятала, куда-то звонила, кого-то упрашивала разузнать. Потом я ездил по родственникам, получил массу советов. Башка ничего не соображает. Давай спать… А деньги за машину я спрятал. Еще пригодятся. Для матери… Большего у меня ничего нет. И ничего не понимаю. Ничего… Давай спать.
Он не спрашивал у меня советов. Их у него было больше, чем нужно ошеломленному человеку. Да и советы были от людей гораздо более квалифицированных, нежели простой смертный.
Мы легли. И единственное, в чем я был убежден твердо, — испытания для моего друга только начинаются.
…Где-то примерно с неделю мой друг пропадал с утра до ночи по юридическим консультациям и у таинственных лиц, имеющих связи. Пару раз его вызывали на допросы, ничего нового не добавившие к тому, что он уже говорил или знал от матери. А от нее никаких известий не было.
Отчим ото всех скрывался, а если на него удавалось выйти, от разговоров отказывался, проклиная всех и вся. Однажды ночью мой друг не выдержал, вскочил с постели и стал собираться.