Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 31)

Синицы появились, будто из воздуха возникли. Одна из них зависла над ладонью. Вдруг, решившись, с лету хватанула семя и вспорхнула на ветвь.

— Держите, попробуйте тоже, — предложила Тамара.

Д-р взял с теплой и влажной ладони два черных семени. И теперь, с протянутой рукой, ощущал себя придорожным побирушкой.

Его синица оказалась решительным пернатым. Она села на указательный палец, цепко обхватив его длинными черными коготками. Ткнулась в семя, но не удержала его, сама же испугалась и отлетела в сторону, словно под порывом ветра. Д-р даже не смог придумать, что бы такое подстроить этой крохе. И то сказать: есть же границы всему!

— Собственно, — заявила Тамара, — всего-то от нас всех и требуется — продержаться как можно дольше порядочным человеком. Держись, сколько можешь… Уж не ради себя — ради других.

— А потом? — спросил Д-р, машинально отмахнувшись от синицы, как от мухи.

— А потом? Ну, что? Доживай. И хотя бы зла не делай, — равнодушно закончила она.

— Послушайте, Тамара, — решительно сказал Д-р, — вы серьезно так думаете?

— Почему вы спрашиваете?

— Да потому, — сказал Д-р, предвкушая слезливую развязку, — потому, что девушка должна о женихах думать. Понимаете? А не забивать себе голову ерундой.

— Я не считаю это ерундой, — спокойно сказала она.

— Да перестаньте! Давайте откровенно, — предложил он. — Если бы вы были хороши собой, окружены ухажерами, разве космос…

— Что космос? — строго спросила она, словно не слышала всего предыдущего.

— Да ваша же матушка мне и объяснила, — не отступал Д-р, — что с вашими шансами на замужество — только и остается… философствовать. Разве не так? Честно?

— Ах, матушка, — Тамара улыбнулась с некоторой печалью. — Вот и она не выдержала. Держалась, держалась… Видите, как действует космос? А ведь она в свое время… Впрочем, вам, кажется, это неинтересно. Пойдемте назад.

Ее шаги слякотно отзвучали по асфальту шоссе, затем стихли, удаляясь, в снегу.

Д-р не пошел за ней. Так и стоял на месте, оглядывая верхушки деревьев. Секунду спустя сообразил, что ищет сук покрепче. А еще через мгновение уже хохотал от внезапного решения: нет, не сейчас надо вешаться. Не зимой. Поближе к весне. Или весной.

Чтобы запах разложения торжествующе ударил в нос явившимся полюбоваться природой.

Жареные ананасы

Раз в год, приберегая это событие к отпуску, мой милый и незлобивый Петров взрывался. И тогда он садился в поезд, где столько чужих глаз, что сам себе становишься интересен, и отправлялся в крохотный городишко в центре России. А короче — на родину. Там и дочка его жила.

Под стук колес да под бесконечные леса-поля за окном думалось Петрову примерно так: «Надо же, маленький городок. Даже дождем его не успевает промочить, так быстро Земля его под тучами проносит… А в нем — где и место нашлось? — дочка. Маленькая. Вся-то с мое сердце…»

А еще думалось Петрову беспокойно, что не был он на родине лет двести. Или около того. И как там теперь?

На самом же деле прошел всего лишь год с последнего его визита. Да те километры, что между Петровым и дочкой, приплюсовать. Вот и получится двести лет. Одна из тех маленьких неправд, что были так любезны его сердцу.

Поезд, как и обещало расписание, доставил его в положенное время и место, освободился от Петрова и, облегченно отдуваясь, двинулся дальше, везя остальных.

Только на привокзальной площади Петров позволил себе увидеть, что городок все же чуть побольше, чем помещавшийся в памяти. Но иначе Петрову было бы трудно любить его целиком.

И все так же на привокзальной площади пахло свежим и теплым хлебом из соседней булочной.

— Ну что, город-городишко, — сказал Петров, глядя на шустрых воробьев, ловко орудующих среди чопорных, с городской пропиской, голубей. — Помнится мне, ты довольно снисходительно посматривал на Петрова-мальчугана, а мои шестнадцать лет внушали тебе подозрения, не так ли? Как это нет?! Я прекрасно помню, как ты дрожал за свои стекла и оберегал своих непорочных дев… Вспомнил? То-то. Ну и ладно. Кто старое помянет…

Несмотря на столь обнадеживающее начало, мест в гостинице не оказалось, а идти сразу к дочке, не осмотревшись в городке, основательному Петрову не хотелось.

— Вы ведь не в командировку? — спросила из-за стойки женщина, усталая от долгой такой работы.

— Нет, — сказал Петров. И почему-то решив, что он очень ловок в обращении с женщинами, спросил: — А мы не могли вместе учиться?

Женщина привычно ничего не ответила. Должно быть, смутилась, как лестно подумал про себя Петров. И в результате оказался сидящим в скверике у гостиницы в обществе юного гипсового горниста, горн которого был отбит у самых губ.

— Должно быть, фальшивил, брат, — рассудил Петров.

А вообще хорошее настроение никогда его не покидало. Даже если что-то и случалось, ему достаточно было призвать на помощь всего лишь каплю воображения или негромко, почти про себя, засвистеть что-нибудь, например: «Не пробуждай воспоминаний…» И все.

— А и то сказать, — продолжил Петров, — о чем тут трубить? Взял бы я тебя с собой в тайгу… Вот там, брат, совсем другое дело. Ну совсем другое. Труби, сколько душа пожелает. Деревьев много, а под ними зверья и птицы пока не перевелось. Найдется и для твоих звуков место. И никому не помешаешь. Больше того — станешь будить рано, только спасибо скажут. Правда! И места у нас — краше не бывает. Сам посуди: даже солнце оттуда восходит — это что, шутки? Правда, — добавил Петров, понизив голос, — последнее время его, солнце, приходится долго уговаривать. Оно капризничает, не хочет подниматься… Не совсем, признаюсь, приятное зрелище… Приходится всем народом наваливаться. А так все хорошо. Так что подумай, а я пока — по делам.

И те оставшиеся от двухсот километров несколько сот метров, что отделяют его от дочки, он проходит чуть ли не за час, отвлекаясь на все и вся.

Дверь открывает бывшая жена и спокойно, словно они расстались только вчера, говорит:

— Привет. Заходи.

Пока Петров заходит, он вспоминает, что жена его никогда и ничему не удивлялась. Это всегда ставило Петрова в тупик. Жить в тупике ему не нравилось. Поэтому они и разошлись. С тупиком и женой. А не потому, скажем, что он был жадный или злой, или пьяница.

В прихожей, а потом в комнате настает для Петрова время дочки.

Каждый раз, прежде чем обняться, они минут пять корчат друг другу рожи. Ничего себе, веселые рожи. Потом уже Петров говорит:

— Ну, здорово, что ли, сосиска.

— Сам сосиска, — не сдается Танёк.

— Это почему же я сосиска? — удивляется он.

— А я почему? — изумлена она.

— Потому что ты маленькая, толстенькая и глупенькая, — сделав жалостливое лицо, поясняет он..

— А ты длинный, худой и… тоже, — отвечает она, делая шаг назад.

— Что-о? — грозно хмурит брови Петров.

И дочка, все еще маленькая, несмотря на долгие разлуки, уже готова хохотать, кричать, бегать. Но в комнату из кухни заглядывает бывшая жена и пресекает буйство:

— Значит, так. Ты, любвеобильный отец, и ты, двуногая чума, пока жарится картошка…

Петров в это время видит перед собой только одноногую «чуму». Вторая нога у «сосиски» поднята и еще не знает, бежать ей или нет.

— …Идете гулять, но не далеко, а то вас не докричишься.

И они идут. Прогулка, понятно, начинается с захода в магазин, где закупается масса веселой и яркой чепухи. Затем они нагруженные возвращаются во двор, где Танёк начинает возню в песке, а Петров заманивает очередную мысль.

— Ты вот что мне объясни, — призывает Петров дочку. — Почему, когда я был такой же, как и ты, по возрасту, то и для меня возня в песке была непустяшным занятием… А теперь, при всем моем уважении к тебе, я не могу вспомнить и понять, что же там такого, в этом песке, было важного? Молчишь? Вот и получается, что память не все нам сохраняет из детства. А почему?

— Зовут, — отвечает Танёк, показывая на окно, в котором призывно семафорит руками бывшая жена.

— Ладно, пошли. Пообщаемся все вместе, за столом. Тоже дело нужное…

— Письма регулярно получаешь? — спрашивает Петров, когда они с Таньком, помыв руки, сидят за столом.

— Угу, — говорит Танёк с набитым ртом.

— А что толку, — вмешивается бывшая жена. — Читать-то все равно не умеет.

— Скоро научится, — убежденно говорит Петров. — Главное: по порядку письма складывать. А потом точно так же и прочитать. Ничего и не изменится. Просто можно считать, что шли с большим опозданием. Бывает…

— Я складываю, — говорит Танёк.

И они продолжают работать вилками. Кроме бывшей жены, которая начинает обычное:

— Ты лучше скажи, когда вернешься? Совсем вернешься?

— А сколько у нас еще впереди?

— Чего впереди?

— Ну, лет жизни…