Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 33)

Имя ее трещало сгорающим хворостом в пламени моего рта.

— Ты опять забыла меня.

Но и с этой, совсем уж небольшой высоты, меня сдернули. Именно за мантию — оправдались предчувствия. Сдернули при всеобщем молчании, из которого ничего нельзя было понять.

Меня судили. Обвинение составилось обширное и тяжкое, как последний инфаркт. Ни одного пункта не удалось мне опровергнуть, да и не упорствовал я. Прокурором выступал сам великий Глодра. Этим все сказано.

Серафиму не мучали — она призналась сразу и во всем. И с готовностью приняла возложенное наказание — поднести факел к костру. Что она и сделала, даже не взглянув вверх, на меня, своими пронзительно-синими глазами.

— Се-ра-фи-ма, — прошептал я, когда уже трещал костер, а мне оставалось молить Господа, чтобы все закончилось как можно быстрее, чтобы исчерпав это время, пусть и мучительно, неважно, затем вступить в другое, с благословением, и уже оттуда отыскать путь обратно.

Я потом долго-долго листал залежалые сны, мечтая о том, как буду левитировать, невысоко… Но натыкался лишь на останки костра и на собственный труп, который так и не удосужились убрать.

На бис

Вы конечно же слышали об этой истории. Слышали разное, иногда прямо противоположное. И если я сейчас хочу вам напомнить ее, то вовсе не из желания похвастать осведомленностью. Просто нужно же установить истину. Пусть она и не из разряда тех, за которые стоит идти на костер. Кроме того, по прошествии нескольких лет уже можно говорить и о каких-то выводах, порой занятных.

Начало, как вы помните, весьма банальное. В один из прекрасных (другого и быть не могло) вечеров наш юный герой с букетом в руках ожидал… Впрочем, это тоже всем известно. Она не пришла. Я потому так верно знаю, что вся эта история, длившаяся без малого три года, происходила в двух остановках от моего дома. Там, где один из наших редких автобусов разворачивается на обширной площади у рынка. И букет Он приобретал на этом же рынке. Я потом разговаривал со старушкой-цветочницей, живущей за городом в своем доме. Она утверждала, что Он раз от раза отбирал букет все тщательнее, да и платил не торгуясь, щедро…

И вот когда Она не пришла, наш герой, прождав еще час, собрался покинуть площадь. Его остановил букет. Букет горел перед ним красным светофорным светом. Я не знаю, что делают со своими букетами те, кто оказался в подобной ситуации. Вполне возможно, что именно на цветах и срывается досада. Наш герой обладал добрым сердцем. Он справедливо рассудил, что уж букет ни в чем не повинен. Стало быть, надобно передать цветы по назначению. Каким образом?

Он стал всматриваться в лица проходящих. Его заинтересовали лица девушек и молодых женщин, увидевших букет. Одной из них Он и вручил цветы, сказав при этом несколько слов, нам, увы, неизвестных. Таким было начало…

Таким было начало, закрепившее данную им себе клятву. И во исполнение этой клятвы, каждую неделю, во вторник вечером, в тот несчастливый для Него час, Он стал являться на рыночную площадь. С букетом, купленным у известной нам старушки. После недолгого и сосредоточенного ожидания Он вручал цветы очередной избраннице. Тем самым словно давая краткий отдых сердцу своему.

Постепенно это событие, благодаря слухам, стало достоянием не только рыночной площади, но и всего города. К концу первого года Его романтической деятельности изрядное количество досужих лиц собиралось полюбопытствовать на очередном вручении. Второй год вручений уже решительно заявлял о сложившейся традиции. Он продолжал выбирать королеву сердца…

А по прошествии трех лет Он исчез, не оставив о себе, как выяснилось, никаких сведений. Ибо, исполняя обет свой, был Он исполнен монашеской скромности.

Недостатка в слухах и версиях не было. Насколько я помню, девицам очень нравилась версия женитьбы Его на цветочнице, у которой он приобретал свои дивные цветы. Но знающие люди только посмеивались, слушая этот легкомысленный щебет. Высказывались догадки о появлении на одном из вторников Той, самой первой, ставшей виновницей всей истории. Дескать, он вручил Ей букет и история сама себе придумала достойный финал. Согласитесь, и такое предположение отдает старинным романом. Более убедительно выглядит мнение людей, достаточно рассудительных и имеющих богатый жизненный опыт. Они пришли к выводу, что он успокоился сердцем, полюбившим столь многих. Равнодушно же исполнять традицию на потеху толпе казалось Ему занятием пустым…

Мой сосед, страшный любитель поспорить, выслушал историю весьма задумчиво. И я не услышал от него известного набора определений: чушь, ерунда, сказки и прочее. Он просто молча удалился. Лишь к вечеру заглянул ко мне вновь.

— Ну вот, — сказал он. — Все ясно и без слов. Я прогулялся до рынка, выбрал букет и проделал всю ту штуку, о которой все вы распространяетесь с таким наслаждением. Знаешь, что мне сказала «избранница»? Язык не повернется повторить…

— Нечистый эксперимент, — возразил я. — Сам посуди. Ведь ты же не был в тот момент несчастливо влюблен. Так?

— Хорошо, — сказал он. — Какие проблемы? Я пойду и влюблюсь…

— Несчастливо, — напомнил я.

— Несчастливо, — подтвердил он.

И ушел. И до сих пор ходит в поисках. Весь город знает о нашем споре, все привыкли к поиску. Даже его жена.

Джулия

Джулия умница. Джулия красавица. Мне такие никогда не попадались в объятия. А Джулия сплоховала. Что-то здесь было не так. Она явно предназначалась не мне. Что-то вверху не сработало. Джулия была того же мнения, без восторга оценивая мои скромные достоинства.

— Как часто ты меняешь носки? — спрашивает она, закуривая.

— Собственно… Я не регистрирую эти события.

Джулия иностранка. Джулия прекрасно говорит на многих языках, только на нашем — плохо. И всех ее денег мне никогда не потратить. И это она мне тоже готова поставить в вину. Я хожу по кухне и размышляю: за что мне такое? Она ходит по комнате и размышляет на ту же тему. Изредка из комнаты открывается дверь, ненадолго показывается ангелоподобный лик, пленительной музыкой звучат слова:

— Ради Бога, не забывай менять носки.

Джулия отказала двум баронам. Джулия спустили с лестницы князя (правда, довольно сомнительного). Она послала к черту весь высший свет. Мы живем в однокомнатной, снятой нами квартире. Ночи наши полны кошмаров и бессонниц. Дума наша велика и отчаянна. И однажды меня осеняет.

— Дорогая! — кричу я в стену. — Мне наконец-то все ясно. Дело в том, что мир встал с ног на голову. Понимаешь?

Она не очень понимает. Я ей долго растолковываю. С демонстрацией на себе самом. До нее доходит. И она несколько успокаивается.

— О’кей, — говорит она. — Но теперь-то ты, надеюсь, понимаешь, что надо чаще менять носки?

В ночном дворе

Несомненно, кто-то не выдержал и запустил-таки в него чем-то тяжелым. Возможно, цветочным горшком, схваченным сгоряча с подоконника, горшком, о котором впоследствии пожалели — вещь нужная. А может, и не горшком. Да и наверняка не горшком. Чем-то менее ценным. Хотя очень трудно найти в квартире что-то, предназначенное именно для этой цели. Впрочем, хороши кубики, обыкновенные деревянные детские кубики, если, конечно, в доме есть дети, которые видят сейчас десятые сны, пока вы раздумываете над кубиками… Ах да, кубики сейчас делают из пластика, и они теперь легкие, не летящие далеко и метко… Но ерунда. Ведь запустили же в него чем-то, если судить по удаляющимся его звукам, по высказанной вслух досаде… И нечего обижаться. Правильно сделали, что запустили. Все-таки ночь на дворе, и сон весенний так прерывист и чуток… А тут, как заведенный, минут сорок подряд, с идиотской, совершенно необъяснимой пока настойчивостью он повторяет одну и ту же фразу, если вслушаться, одну и ту же, состоящую из семи быстрых, почти непрерывно звучащих «гав» и одного «гав» через паузу. Вот так: гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав, гав! Представляете? В то самое время, когда такой сон! Ну и конечно же кто-то не выдержал. И напрасно пес на кого-то обиделся.

И я потом не мог уснуть еще час, пытаясь понять, чего же он хотел, выговаривая, вернее, вылаивая старательно одну и ту же фразу? А потом понял. И ничего там хитрого не было. Всего-то он хотел нас уверить вот в чем: «Спите, да? А я вот всю ночь вас тут охраняю…» Ну и еще что-нибудь добавлял, раздосадованный.

А потом кто-то не выдержал и запустил в него чем-то тяжелым.

Весенние шуточки

Среди вокзального многолюдства он, конечно же, выделялся. Своим черным фраком и размахиванием рук, которые дирижировали невидимым, тончайше звучащим оркестром, заодно отпугивая летящих к отъезду пассажиров. Его пробовали уговорить по-хорошему:

— Чудак, да кто же тебя тут услышит?

Или сердились:

— Безобразие, вы же мешаете!

А он был упрям и молчалив. Или изредка огрызался:

— Кретины, да где же вас еще вместе столько соберешь?

Вот и доигрался. Его вывели в сопровождении ударных на сцену, подняли занавес, и он оказался лицом к лицу с духовым оркестром местной пожарной команды. Он отступил немного вглубь сцены, побледнел, но нашел в себе силы воскликнуть:

— Я сам!

И действительно, сам взмахнул рукой. Страшно рявкнула медь. Он рухнул в оркестровую яму.

Собственно, его предупреждали.

Застолье