Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 34)
— Господа, позвольте пару слов…
— Просим, просим…
— Слово нашему драгоценному Валерьяну Аполлоновичу!
— Тсс! Тихо, господа! Молодые люди, там, у окна… Потише, пожалуйста.
— Господа… Хм… Я, собственно, так, о пустяках…
— Ну же, Валерьян Аполлонович! Не томите! Из ваших-то уст…
— Соловей наш! Цицерон! Умоляю!
— Да я, право… Неловко даже и говорить перед лицом столь достойного собрания…
— Ох, Валерьян Аполлонович, умеете же вы, проказник этакий, заинтриговать! Ну же, душа моя…
— Мы — все внимание! Уста сомкнуты, уши и сердца — разверсты! Благоговеем в молчании…
— Дело в том, что я рассудил тут убогим разумением своим…
— Знаем мы ваше убогое разумение! Всем бы такое! То-то бы зажила Русь-матушка!
— Ну, тихо же, господа. Право, мы мешаем нашему всеми любимому Валерьяну Аполлоновичу! У всех ли налито, господа?
— И севрюжки. Непременно севрюжки на закусочку. И слышать ничего не хочу. Севрюжки непременно!
— Тсс! Просим…
— Хм… Господа, вы прекрасно знаете, в какое время мы живем…
— Эх-хе-хе, голуба Валерьян Аполлонович, нам ли не знать! У меня, господа, убытков за прошлый месяц…
— Ах, оставьте! Ну не об этом же сейчас. Слушаем, слушаем!
— И то! Слушаем!
— И я, проанализировав сложившуюся ситуацию, прошу прощения за столь выспренние слова, пришел к следующему выводу…
— Умеет, шельма, завернуть!
— А где журналисты? Прошу прощения, Валерьян Аполлонович… Журналисты где?! Пусть же включат свою технику! Не за тем их сюда звали, чтобы… Потом допьют… Продолжайте, душа моя, Валерьян Аполлонович!
— Да-с, к следующему выводу… Хм… Ей-богу, господа, духу не хватает!
— Ну же, голубчик, ну!
— А, была не была! Господа! Я пришел к выводу… Я предлагаю… Предлагаю…
— За цыганами послать?!
— Что? Зачем? Каких цыган?
— Да не перебивайте же! Экий нетерпеливый! Не обращайте внимания, Валерьян Аполлонович! Молодой еще! Чувствами живет. Цыган ему… А нет послушать мудрых людей! Слушаем, слушаем…
— Предлагаю… Ну, помогай, Господи! Предлагаю: выйти, наконец, из… КРИЗИСА!
— ?..
— У меня, собственно, все.
— Позвольте… И? Ну-те, ну-те?
— Но у меня действительно все!
— Хи-хи-с.
— Ну, полно, полно, Валерьян Аполлонович! Пошутили и довольно. Выдыхается же… Ну говорите, что хотели. Право, мочи уже никакой нет.
— Я серьезно. Пора, наконец, выйти из кризиса.
— Как?!
— Помилуйте!
— Вот так номер!
— Н-да, балагур-с!
— Так прошрафиться…
— Но… но… позвольте, Валерьян Аполлонович… Ведь это как же… Как прикажете понимать?
— Журналисты! Да выключите вы свою дурацкую аппаратуру! Лучше уж водку пейте! Валерьян Аполлонович, голубчик, может быть, вам нехорошо? Человек! Кондиционеры включите! Душно же, в самом деле… И не курили бы вы там, молодые люди… Видите, дурно Валерьяну Аполлоновичу…
— Напротив, я прекрасно себя чувствую. Настолько прекрасно, насколько возможно в наше время…
— При чем тут время? Закусывайте, господа, закусывайте! Ваше здоровье! Я все же полагаю, что Валерьян Аполлонович нас разыгрывает… А? Ну, признайтесь, голуба?
— Верно, тут скрыта какая-то тонкость. Намек, так сказать, фигура аллегорическая…
— Ах, шельма… И как закрутил… А мы-то — за чистую монету…
— Браво, Валерьян Аполлонович!
— Но у меня действительно все, господа! Право, я не понимаю, о каких намеках говорите!
— Ну, полно. Ну, голуба. Ну, пожалей нас, дураков. Ну, видишь, молодежь смотрит… Ну, виноваты, ну дураки, ну не сподобил Господь. Ну не сердись, мамочка. А лучше просвети и наставь… Ну, скажи, что пошутил…
— О Господи! Ну, пошутил, пошутил!
— Ну, то-то! Дай я тебя, душа моя, расцелую! Дал же Господь таланту, а, господа?
— Виват Валерьяну Аполлоновичу! Виват!
— А теперь, молодой человек, и цыган можно. То-то, учитесь… надо умственно… А то сразу… Человек, шампанского!
Вод великих посреди
Он принадлежал к числу тех счастливчиков, которые еще могли себе позволить потребление натуральных продуктов. В то самое время, когда все уже поняли, что не худо бы остановиться. Остановиться и подумать, что же лучше: прошлое или будущее? Вот как стоял вопрос! И все прекрасно это понимали. Но только дело обстояло примерно так же, как при езде в автомобиле с испорченными тормозами. То есть можно и понимать, и иметь сильное желание остановиться, но вот, поди ж ты… В общем, будущее и тут оказалось сильнее всех в перетягивании каната. Они, значит, все понимали, а оно тянуло их к себе, да тянуло. Со всем их понятием!
Ну а он отсиживался в укромном уголку. Сознательно отсиживался, никого из себя не строя. И не вставая ни в какую позу. И лопал себе натуральные продукты. Правда, уже консервированные, но еще в собственном соку.
Прибой у берегов его островка вел себя мирно, почти бережно — какой смысл бесноваться у такого крохотного клочка суши? Надобно же и Океану где-то передохнуть. А солнце, запущенное на востоке, со свистом проносилось над островком, не вникая в эту убогую жизнь. И удостаивалось за свое равнодушие отдельной вечерней благодарности. И ухалось в воду за ровным, линеечным горизонтом.
По вечерам, натрескавшись натуральных продуктов, обратив благодарность к солнцу и справив нужды, он садился в любимое (поскольку единственное) кресло-качалку. Обратившись лицом к натуральному закату, он сдвигал шляпу на лоб так, чтобы поля ее упирались в черенок ароматно дымящейся трубочки. И начинал размышлять. Вот над чем. Так уж случилось, что во все времена солнце воспринималось… как солнце (кроме шуток!). И отличие одной теории от другой заключалось лишь в стремлении гонять светило вокруг Земли или наоборот. А между тем можно было бы подумать (он же подумал!), что солнце — это дыра в нашем холодном синюшном мире. А уж сквозь дыру и виден тот мир, вечно золотой от тепла и благодати. И мысль эта грела его больше, нежели диск, уходящий за море.
— Папаша, — вдруг окликнули его. — Папаша!
Голос звучал молодо и дерзко. И Папаша (черт с ним, Папаша так Папаша!) открыл глаза и передвинул шляпу. Указательным пальцем правой руки на затылок, против движения солнца. И увидел одного из этих (чтоб им!) молодых и шустрых, которые как раз и подталкивали, суетясь и надсаживаясь, прошлое в будущее. Хотя ни первое, ни второе в таких услугах не нуждалось.
— Папаша! — сказал он, наполнив окружающее пространство и время тоской и тихим горестным безумием. — В то время, как…
— Я давно не читал газет, — сказал Папаша. — И отвык от подобных оборотов. Ты ближе к делу.
— Да вы что! — жестко сказал Юнец. — Сидите тут, а все… Папаша сунул ему под нос банку с остатками ужина.
— Попробуй, потом дорасскажешь. Нам некуда торопиться.