Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 36)
Мы входим в тень деревьев, и я тут же теряю его из виду. Я прекрасно знаю, что бы это могло означать. Что ж, придется ругаться. И когда он появляется из кустов довольный и облизывающийся, я просто вынужден произнести небольшую речь. Направленную против перманентного грехопадения этого мерзавца.
— Послушай, — говорю я, стараясь быть объективным. — Я понимаю, что такова твоя подлая порода. И я далек от мысли переделать ее двумя-тремя словами. Но не прошло ведь и получаса после того, как я пытался вбить в твою тупую башку мысль о прекращении того гнусного кровососания, которым занимаешься ты и твои соплеменники. Во всяком случае, ты мог бы предаваться вредным привычкам в другое время. А не тогда, когда нам предстояла чудесная прогулка.
Для приличия он опускает глаза, но на физиономии этой шкодливой твари написано только удовлетворение.
— Ну, знаешь! — негодую я.
Но закончить выяснение отношений нам не удается. Потому что вылетевший из-за деревьев зверского вида питбуль громким лаем открывает против нас боевые действия. И пока я в секундном испуганном замешательстве взираю еще на одного неугомонного представителя фауны, мой крылатый защитник срывается с места и впивается псу прямо в нос. Псина — бац! — и лапы кверху. Я с трудом оттаскиваю озверевшую носатую скотину от его жертвы. И тут на шум появляется разгоряченный бегом мужчина в тренировочном костюме.
— Что это вы сделали с моей собакой? — вопрошает он недоуменно.
Мне приходится ответствовать одному, поскольку крылатый пройдоха уже успел скрыться где-то в листве.
— Вообще-то таких зверюг надо держать на поводке, — на всякий случай сообщаю я. — А так с ним ничего. По-моему, это обыкновенный обморок.
— Обморок? — изумляется мужчина.
— И очень даже запросто, — говорю я. — У собак сейчас тоже очень нервная жизнь.
Очнувшийся к этому моменту пес виляет гладким хвостом. Вполне дружелюбно виляет. Должно быть, в знак признательности за неразглашение позорящих его сведений.
Когда пострадавший в сопровождении слегка потрясенного хозяина удаляется, нам предстоит продолжить объяснение уже без свидетелей.
— Разумеется, я благодарен тебе, — говорю я. — Но все равно одобрить твои методы я никак не могу. Даже в наше жесткое время. Уж не обессудь.
Слова мои ему что об стенку горох. Он преисполнен самолюбования, считая, что совершил невесть какой поступок. И потому гордо вышагивает впереди, заложив лапы за спину и аккуратно обходя лужи. Этаким-то молодцом он и попадает в объятия двух блюстителей порядка. Облаченных в неброское обмундирование, украшенное лишь дубинками, наручниками и кобурами. Блюстителей наша пара интересует только с одной точки зрения. С административной. И потому вопросы нам задаются скучные, но обличительно-точные. Почему выгуливаем животных без намордников? Почему позволяем себе… И проч., и проч., и проч.
Насчет намордника они правы абсолютно. Но все остальное звучит достаточно раздражающе. И в результате наши дуэты расстаются весьма недовольные друг другом. Причем конкретно я — с облегченным кошельком. Это наводит меня на грустные размышления.
— Однако, друг мой, — заявляю я. — Вы дорого мне обходитесь.
Но выдержать светский тон до конца не удается. Прогулка окончательно испорчена.
— Скорей бы зима, — вздыхаю я. — Заснул бы ты, или как там у вас. В общем, угомонился бы. Дал бы мне отдохнуть от тебя…
Он поражен столь черствой неблагодарностью. В его взгляде укор и обида. «Как? Я жизни не щадил… А ты… Из-за денег…» И тут он не выдерживает, всхлипывает и исчезает среди листвы, нависающей надо мной.
Мне становится совестно. Черт, неужели он решил, что я действительно из-за денег осерчал на него?
Да ладно, успокаиваю я себя. Вернется, куда он денется. Полетает и вернется. Не впервой. И что я так привязался к этой каналье? Впрочем, я дьявольски ему завидую. Он умеет летать. Представляете? P-раз… и свободен. Жаль, что говорить не умеет. А то бы такого порассказал…
Обида
Еще со вчерашнего дня остался у меня должок. Димка заехал мне по голове ледянкой. Ненарочно, но больно. А пока я ревела, мамка и увела меня домой. Нечего, говорит, зря сопли морозить. Я и не успела этому Димастому отомстить.
Я стояла у окна, глядела на горку и соображала. Замысел вырисовывался примерно такой: толкнуть Любку, чтобы она шмякнулась на Димона. Любка толстая — мало не покажется. К тому же она вчера дразнилась, когда я плакала.
В общих чертах план меня устраивал. Оставалось продумать мелочи. Но тут я почувствовала неладное. На дворе светило солнышко, а в доме нашем зрел черный заговор. Направленный против моей свободы.
Мамка сначала шепталась с отцом. Хотя сама не раз выговаривала мне, что в присутствии посторонних шептаться неприлично. Мало того, она еще позвонила тете Жанне. А это уж совсем скверно. И мне все стало ясно.
— Я согласна, но с условием, — на всякий случай тут же дала я им понять, что козни не пройдут, — что купите мне два мороженых. Клубничное и шоколадное с орехами. И я их съем на улице.
Это я нарочно так сказала. Какие же родители согласятся? Вот я и сказала. А то придумали — в такой день и по музеям!
— Вечно ты со своим мороженым, — сморщилась мамка.
— С каким-таким своим? — возмутилась я. — Нету у меня ничего. Вот если купите, тогда да. А пока и говорить не о чем, — резонно, кажется, возразила я.
— Соображение не лишено логики, — хмыкнул отец.
И подмигнул мне. Он тоже не любитель таких походов. Но только знаю я, его, изменщика, мамка уговорит.
— Тебе бы, конечно, пивом лучше надуться. А духовная пища? А долг перед ребенком? — завелась мамка.
Она бы еще долго нам нервы мотала, но тут пришла тетя Жанна.
И они принялись обсуждать эту самую духовную пищу. Ужас какой-то.
Мамка настаивала на искусстве Востока.
Тетя Жанна уверяла, что «похавать культурки» не худо бы на лоне модернизма.
Даже отец и тот нес какую-то чушь о традициях и преемственности поколений.
Не упомнишь всего, что они там городили.
Я смотрела в окно. Каждый раз, когда съезжал с горки Димон, у меня прямо пальцы на ногах поджимались. Вот бы он врезался… Или в него…
А бодяга о духовной пище не прекращалась.
Мамка трелью выводила: «Ре-рих».
Тетя Жана как в барабан долбила: «Кан-дин-ский».
Отец твердо держался питательности русского искусства.
Но тут пришла на горку мать Димастого и повела его домой. Димка упирался и получал по затылку. И было его почему-то жалко.
Лишили нас детства, гады, вот чего, подумала я. Повернулась к этим трем взрослым недоумкам, и может быть в грубоватой форме, но заявила:
— Ну не знаю, чем вы там будете питаться, а я уже сыта.
Ба-бах!
Ветеран Петров сидит на скамейке у подъезда и заслуженно отдыхает.
У пацанов же — летние каникулы. Пацаны в это утро бабахают пистонами. Кладут их на бордюр, а сверху камнем — бабах! Или молотком — ба-бах!
— Уау! — вопят пацаны, когда особенно громко бабахает. — Полная Америка!
— Америка, — досадует ветеран Петров. — Далась им эта Америка…
Ба-бах!
Проходит мимо капитан-танкист, даже глазом не моргнет.
— Молодец, — отмечает ветеран Петров. — Чувствуется выучка.
— Ма! — вопит белобрысый пацан в замызганных зеленью светлых шортиках. — Скинь еще патронов!
— Хватит, — сердито отзывается мать из окна на третьем этаже. — Весь двор и так уже осатанел от вас.
— Ма, ну скинь!
— На фронте тоже мамку будет просить, — не одобряет ветеран Петров.
Весь тротуар вдоль дома усеян бумажной шелухой пистонов.
— А человек утром подметал, — огорчается ветеран Петров. Ба-бах! Голосит над двором встревоженное воронье.
— Пистолет-револьвер-кольт-ТТ-системы Макарова! — орут пацаны.
— И чего городят, — досадует ветеран Петров. — Чему их только в школе учат?
Ба-бах!
— Мафия бессмертна! — орут пацаны.