Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 37)

— Ох, вырастут рэкетирами, — обмирает ветеран Петров.

— Деда, когда пистолет мне купишь? Обещал ведь, — пристает к нему белобрысый внук.

— Мне вон тоже… пенсию повысить обещают, — устало отмахивается Петров.

— Ужинать! — зовет хозяйка и старого, и малого.

И тот и другой не сразу и ворча покидают двор. И вскоре тишина и тьма за окнами. Ночь наступает. А в Америке, наверное, — день.

Наши мелкие ссоры

Никодимов пришел успокоить приятеля. От того ушла жена. И он страшно переживал.

А познакомился приятель с ней в клубе «Кому за 30». Знаете, как там это делается? Сажают, скажем, мужчину спиной ко всем, затем предлагают двум женщинам подойти сзади и каждой одновременно положить руку на его плечи. Все это под музыку. Выбор руки означает выбор партнерши для танцев. Ну а там уже сам не зевай. Остроумно, правда? Так вот. Когда приятеля Никодимова посадили так, он почувствовал, как одна из рук ласково погладила его по плечу. Чего ж тут было думать? Ну и познакомились.

А спустя полгода она ушла. К Никодимову. Хотя совершенно это приобретение Никодимову было ни к чему. Работы до черта, вообще недосуг, а если женщина в доме и требовалась, то иногда. Например, прибраться в его большой, оставшейся от родителей четырехкомнатной квартире в старом доме. Жене приятеля понравилось в ней убираться. И на метраж, проходимый с пылесосом, она не жаловалась. В общем, настырная оказалась особа.

И вот теперь Никодимов хотел все это объяснить приятелю. И успокоить — может быть, она еще вернется, ничего ведь еще окончательно не ясно.

— Поздравляю, — сказал приятель, открыв дверь. — Заходи. Извини, что ничего не подарил на свадьбу.

— Ничего, — сказал Никодимов, — свадьбы еще не было.

Они попили чаю. Покурили. Молча. Никодимов осматривал новыми глазами однокомнатную хибарку приятеля. М-да…

А потом приятель предложил сыграть в шахматы. И они сыграли несколько партий. Приятель все время выигрывал.

Где-то партии в четвертой или пятой, благодаря неудачному ходу приятеля, Никодимову удалось вылезти на ничью.

— Надо было мне пойти королем, — сказал приятель.

Они сыграли еще одну партию. Приятель опять выиграл и сказал:

— А все же надо было мне пойти королем.

И Никодимов проиграл еще две партии, во время которых поток сетований приятеля по поводу неудачного хода королем не прекращался. Наконец Никодимов сказал:

— Это невыносимо. Успокойся, черт побери. Это же игра!

— Нет, это не игра, — возразил приятель. — Это был бы верный выигрыш.

Никодимову надоело. Да и смеркалось уже за окном.

— Знаешь, ты извини, я пойду, пожалуй, — сказал Никодимов.

— В большую теплую квартиру. К большой теплой жене, — уточнил приятель.

И тут Никодимова черт дернул.

— Да, — сказал Никодимов. — К твоей жене.

Приятель чуть не задохнулся.

— У меня нет жены! — заорал он. — А эта…

— Не смей так говорить о моей жене! — заорал и Никодимов. — И я ее теперь прекрасно понимаю. Жить в такой халупе с таким занудой…

В общем, Никодимов вышел, не прощаясь, а хлопнув дверью.

Но на лестнице ему опять стало неловко перед приятелем, да и перед собой. Он закурил и медленно вышел в сумрачный осенний двор. В обоих окнах квартиры приятеля — кухонном и комнатном — было темно. Никодимов остановился, всматриваясь и тревожась. Вдруг окно на кухне с треском распахнулось. Приятель вывалился по пояс на подоконник и крикнул:

— Не приходи ко мне больше играть в шахматы! Никогда не приходи!

Никодимов бросил окурок, повернулся и ушел. И жаль было напрасно потерянного времени.

Пограничный возраст

Это случилось в незапамятные времена, когда между страной детей и временем взрослых проходила граница. Граница, как ей и положено, держалась на замке. Попробуй сунься.

Но редко кто совался. Своих дел было по макушку. У взрослых — по взрослую макушку. У детей — соответственно.

Во взрослом времени ракеты запускались в космос, крейсеры спускались на воду. Перегораживались могучие реки и осваивались новые земли. Отмечались памятные даты и говорились речи. Называлось «юбилей». Обо всем, что делалось во взрослом времени — о ракетах, крейсерах, «юбилеях» и так далее (см. выше), — желающие узнавали из газет.

О том, что делалось в стране детей, достоверных известий не сохранялось. Газеты там отсутствовали. И о важнейших событиях упоминалось вкратце — на заборе. А все, что требовалось сказать, — говорилось двум-трем самым близким друзьям. И называлось это «секрет».

Но предполагалось, что во времени детей тоже не скучают…

В одном месте граница проходила прямо по двору жилого пятиэтажного дома. Во дворе, за границей, жили Стасик и Рожков. В доме — взрослый Еремичев.

Взрослый Еремичев после работы, на которой он запускал ракеты, перегораживал реки и так далее (см. выше), приходил домой и садился у окна — посмотреть, что там, за границей, делается.

За границей в этот день Стасик и Рожков катались на санках. Вернее, катался Рожков. А Стасик таскал его. Кряхтел и таскал. Кряхтел Стасик оттого, что Рожков был толстый, а дело происходило летом. Потаскай тут — закряхтишь.

Взрослый Еремичев не одобрил такое катание. Во-первых: глупо. Во-вторых: уж больно противный скрежет по асфальту.

— Эй, — прокричал взрослый Еремичев, — пустяшным делом занимаетесь! Вы бы лучше как у нас: ракеты запускали, речи говорили и так далее (см. выше).

С той стороны границы ничего не ответили. То ли не услышали из-за скрежета, то ли побоялись провокаций.

— Я говорю, — вновь зазвучал взрослый Еремичев, улучив момент, когда Стасик остановился перевести дух, — понапрасну силы расходуете. Смысл-то какой?

— А где же нам тогда трясучку взять? — ответил Стасик.

Пухленький Рожков ничего не ответил. Сидел в санках и неподвижно таращился перед собой.

— Бред какой-то, — пробормотал Еремичев. — Что еще за трясучка?! — прокричал он.

— А, — махнул рукой Стасик. — Скоро узнаете.

И точно. Не успел Еремичев поужинать, только взялся за чашку с горячим чаем, дом мелко затрясся. Затряслось и все содержимое дома… Чайная ложка лихо отплясывала в блюдце.

Еремичев подхватил лязгающую нижнюю челюсть и кинулся к окну.

— П-п-пре-кратите! — отправил он ноту протеста за границу.

Там, за границей, из канализационного люка, как танкисты после тяжелого боя, устало выбирались Стасик и Рожков.

Дом облегченно застыл.

— Радиус действия слишком большой, — сказал Стасик, помогая неуклюжему Рожкову. — И налицо расфокусировка. Слабо поправить?

— Пять минут на санках, — отвечал Рожков.

— Хм… Пять минут, — покачал черной кучерявой головой Стасик. — Думаешь, так просто…

— А мне легко? — возразил Рожков.

— Ну ладно…

Заскрежетали полозья. Через пять минут смолкли.

— Эй, зачем вам эта штука?! — крикнул Еремичев.

— Как — зачем? — утирая пот со лба, ответил Стасик. — Вот ляжем, к примеру, мы под яблоню. Включим трясучку. И яблоки сами к нам попадают. Очень удобно.

— А при чем тут санки? — не отставал Еремичев.

— Я не знаю, — ответил Стасик. — Это вот все он, толстый. Когда его таскаешь на санках по асфальту, он чего-нибудь изобретает.