Александр X – Волчий рынок (страница 7)

Ривка смотрела на фотографию три минуты. Потом закрыла ноутбук. Потом открыла снова. Переслала фотографию человеку, который занимался её безопасностью — бывшему оперативнику из отдела по борьбе с киберпреступлениями по имени Шимон Гурфинкель.

«Найди, кто это. Всё, что можно. Вчера», — написала она.

Ответ пришёл через сорок минут: «Парень — студент, двадцать один год, учится в том же городе. Работает официантом в баре. Никаких связей с кем-либо из известных нам лиц. Чистый. Слишком чистый».

Ривка откинулась на спинку стула. Слишком чистый. В её мире это означало только одно: парень был инструментом, который подготовили заранее. Кто-то знал о её дочери. Кто-то выстроил знакомство так, чтобы она узнала об этом не сразу. И этот кто-то не был Мейлахом — у Мейлаха пока не было времени на такую операцию. Это был кто-то ещё. Кто-то, кто наблюдал за ней давно и ждал момента.

Она не спала двое суток.

На третьи сутки она приняла решение. Дочь она заберёт из школы. Не сейчас — это вызвало бы подозрения и спровоцировало бы ответные действия. Она выждет паузу и сделает это тихо, под предлогом семейных обстоятельств. А пока — она будет играть в игру, которую ей навязали. Играть так, как умела: собирая информацию и ничего не показывая.

Тем же вечером Элиав Кац докладывал Мейлаху о результатах наблюдения за Ландау.

— Он встречался с Гольдштейном, — сказал Кац, стоя у стола в кабинете Мейлаха. — Третьего дня, в «Орле». Я видел их вместе в окне. О чём говорили — неизвестно. Но после встречи Ландау уехал на закрытый объект, а Гольдштейн остался в ресторане ещё на сорок минут. Один.

Мейлах слушал, откинувшись в кресле. Он думал о том, что Гольдштейн и Ландау — это связка, которую он пока не понимал. Гольдштейн был старым игроком, Ландау — силовиком. Они могли обсуждать что угодно: от передела рынка до конкретной операции против Мейлаха. То, что Кац не знал содержания разговора, было плохо. Но сам факт встречи был достаточной информацией, чтобы насторожиться.

— Что по Ландау? — спросил Мейлах. — Есть слабые места?

— Пока нет. Он живёт как монах. Жена, если есть, не светится. Детей я не вычислил. Любовниц нет. Алкоголь не пьёт. Единственная зацепка — он регулярно бывает в закрытом спортзале. Там охрана, не пройти. Но я узнал, кто владелец зала. Это бывший сослуживец Ландау, некто Гуревич. В отставке.

— Это не слабое место. Это его силовое окружение.

— Возможно. Но я продолжу.

Мейлах кивнул. Он знал, что Кац найдёт что-то рано или поздно. Всегда находится. У каждого есть что-то, что он прячет. Просто нужно время.

— И ещё, — сказал Кац. — Тот партнёр Тавиева, с которым должен был говорить Варшавский. Разговор состоялся. Партнёр готов подписать отказ от претензий. Но он попросил гарантий.

— Каких?

— Чтобы его не трогали после того, как он уйдёт из бизнеса.

Мейлах усмехнулся.

— Гарантии даёт страховая компания. Я даю только обещания. Скажи Варшавскому, пусть передаст партнёру: он будет в порядке, пока будет молчать. Как только откроет рот — гарантии кончатся.

Кац записал это в свой блокнот — бумажный, который он сжигал каждый вечер. Потом вышел.

Мейлах остался один. Он думал о том, что его собственная информационная страховка становится слишком тонкой. Ривка знала про Дину Рапопорт. Ландау и Гольдштейн встречались за его спиной. Тавиев, судя по всему, начинал что-то подозревать. А он, Мейлах, пока контролировал только деньги. Но деньги в этом мире — не главный актив. Главный актив — информация. И по этому показателю он проигрывал.

Он вызвал Финкельштейна.

— Эфраим, — сказал он, когда старый бухгалтер вошёл. — Ты помнишь схему, которую мы обсуждали? С долговой ямой для Тавиева.

— Помню.

— Ускорься. Мне нужно, чтобы через две недели у нас был готовый механизм. Не на бумаге — в действии. Тавиев должен начать чувствовать, что у него под ногами горит земля. И пусть горит не сильно — так, чтобы он дёргался. А когда человек дёргается, он ошибается.

Финкельштейн кивнул. Он не спрашивал, зачем нужна спешка. Он просто записал задачу в свой внутренний реестр — тот, который хранился не в компьютере, а в голове.

— Ещё одно, — добавил Мейлах. — Ты знаешь кого-то, кто работал в банке «Инвесткредит» семь лет назад? В кредитном департаменте.

Финкельштейн задумался.

— Там работала Дина Рапопорт. Она умерла.

— Это я знаю. Кто ещё? Кто мог видеть документы?

— Был один человек. Но он уже на пенсии, живёт за городом. И он вряд ли захочет говорить.

— А если с ним поговорит не следователь, а человек, который предложит ему хорошие условия?

Финкельштейн помолчал. Он понял, что Мейлах ищет способ нейтрализовать компромат. И понял, что его снова втягивают в то, о чём он предпочёл бы не знать.

— Я узнаю, — сказал он наконец. — Но без гарантий.

— Гарантии даёт только страховая компания, — повторил Мейлах. — Я даю деньги. Этого достаточно.

Финкельштейн вышел. Мейлах посмотрел ему вслед. Старый бухгалтер был ценным активом — знающим, молчаливым, лояльным. Но именно такие люди, подписывающие фиктивные документы по указанию начальства, потом сидят в тюрьме за то, что не смогли сказать «нет». И Мейлах знал, что если когда-нибудь придётся выбирать между своей свободой и свободой Финкельштейна, он выберет себя. Не потому что он жестокий. Потому что это бизнес.

Где-то в городе Менахем Гурвич заканчивал параллельный учёт. Он сидел в своём кабинете, за закрытой дверью, и писал от руки — как условился с Тавиевым. Никаких файлов. Никаких копий. Только бумага и ручка.

Список получался длинным. Займы от партнёров, не отражённые в балансе. Поручительства, выданные под честное слово. Расписки, о которых Тавиев забыл. И одна запись, которая насторожила Гурвича больше всего: три года назад Тавиев подписал поручительство за компанию, которая принадлежала его старому знакомому, почти другу. Компания была мелкая, занималась перевозками. Тавиев подписал поручительство по просьбе знакомого, не вникая в детали, — просто чтобы помочь человеку получить кредит. Сумма поручительства была небольшой — триста тысяч долларов. Но Гурвич, проверив цепочку, обнаружил, что эта компания месяц назад перешла к новому владельцу. А новый владелец был аффилирован с одной из структур, которые контролировал Зорах Мейлах.

Гурвич отложил ручку. Посмотрел на запись. Потом перевёл взгляд на телефон.

Он должен был позвонить Тавиеву. Должен был предупредить его, что Мейлах, судя по всему, уже начал строить долговую яму. Но он знал, что если он позвонит Тавиеву прямо сейчас, тот начнёт действовать — нервно, резко, возможно, сгоряча. А это было именно то, чего ждал Мейлах.

Гурвич решил подождать до утра. Он убрал бумаги в сейф, закрыл кабинет и поехал домой. Он не знал, что утром его вызовет к себе человек, которому он не сможет отказать, — Марк Ландау. И разговор этот изменит всё.

А в доме Тавиева в этот час было темно и тихо. Сам он сидел в кабинете, перед раскрытой папкой с документами. Он читал проект договора с Мейлахом — того самого, который они должны были подписать завтра у Нахмана Дрейфуса. Он читал его в пятый раз и всё больше убеждался: юридически договор безупречен. Но что-то в нём было не так. Не в тексте — в контексте. Мейлах согласился на все условия. Не торговался. Не спорил. Только попросил добавить пункт о праве первоочередного выкупа дополнительной эмиссии. Тавиев тогда не придал этому значения — стандартная формулировка, защита интересов инвестора.

Но сейчас, перечитывая этот пункт, он вдруг понял: если Мейлах получит право выкупа дополнительной эмиссии, а Тавиев по каким-то причинам не сможет выкупить её сам — например, из-за финансовых проблем, — Мейлах сможет увеличить свою долю с двадцати процентов до контрольного пакета. И сделает это без единого выстрела. Просто предъявит право и деньги.

Это была ловушка. Не на сейчас — на перспективу. Мейлах строил коридор, по которому Тавиев должен был сам зайти в угол.

Тавиев закрыл папку. Открыл сейф. Достал пистолет, посмотрел на него и убрал обратно. Стрелять было не в кого. Враг был не из тех, в кого стреляют. Враг сидел в документах, в договорённостях, в непрочитанных пунктах и в забытых расписках. И этот враг был опаснее любого человека с оружием, потому что он был терпелив.

Тавиев встал и подошёл к окну. За окном стояла ночь. Где-то вдалеке горели огни города — миллион окон, за каждым из которых жили люди, не знавшие ни о Мейлахе, ни о Ривке, ни о Ландау. Они жили своей обычной жизнью, платили налоги, ходили на работу. И даже не представляли, что в этот самый момент несколько человек, имена которых никогда не появятся в газетах, решали судьбу активов стоимостью в миллионы долларов. И судьбу людей, которые зависели от этих активов.

Тавиев задернул шторы. Завтра будет тяжёлый день. Завтра он подпишет договор. Или не подпишет. Это решит Нахман Дрейфус — человек, которому Гольдштейн доверял, но который работал на того, кто платит.

А это означало, что Тавиев до сих пор не знал, на чьей стороне Дрейфус на самом деле. И узнает он это только тогда, когда будет поздно.

ГЛАВА 4. ЧУЖИЕ РУКИ

Нахман Дрейфус не любил телефонные звонки. Он предпочитал бумагу — бумагу можно прочитать несколько раз, бумагу можно отложить и вернуться к ней через час, бумага не требует немедленного ответа и не выдаёт интонаций. Но сегодня телефон звонил не переставая, и каждый звонок требовал решения, которое нельзя было отложить.