Александр X – Волчий рынок (страница 9)

— Свободен. Завтра можешь не выходить. Расчёт пришлют по почте.

Помощник попытался что-то сказать, но Дрейфус поднял руку — жест, означавший, что разговор окончен. Парень вышел. Дрейфус посмотрел на закрытую дверь и подумал, что Ландау, при всей своей опасности, иногда бывает полезен.

В том же здании, этажом ниже, в кабинете Мейлаха шёл другой разговор. Эфраим Финкельштейн докладывал о результатах поиска поручительств Тавиева.

— Я проверил все его связи за последние десять лет, — говорил Финкельштейн, раскладывая на столе бумаги. — Банковские кредиты, займы у партнёров, личные поручительства. Он осторожен. Почти все обязательства закрыты или обеспечены активами. Но есть одно.

— Какое?

— Три года назад он поручился за компанию «Транзит-Логистик». Владелец — его старый знакомый, некто Шнеерсон. Сумма поручительства — триста тысяч. Небольшая. Но Шнеерсон месяц назад продал компанию. Новый владелец — фирма, зарегистрированная в офшоре. Я пробил цепочку. Офшор контролируется через кипрский траст. Траст, в свою очередь, связан с одним из фондов, в которых у тебя есть доля.

Мейлах нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Это тот самый "спящий" фонд? Который мы использовали для офшорных схем ещё года три назад? Старая оболочка без реальных бенефициаров?

— Именно, — кивнул Финкельштейн. — Ты тогда взял её под контроль через кипрский траст. Формально она твоя. Фактически — ничья. Идеальный инструмент.

Мейлах откинулся в кресле и улыбнулся — впервые за день.

— А долги у этой компании есть?

— Пока нет. Но могут появиться.

Мейлах задумался. Если создать для «Транзит-Логистик» искусственную задолженность — например, взять кредит под залог её активов и не вернуть, — то обязательства перейдут на поручителя. То есть на Тавиева. Триста тысяч превратятся в три миллиона. А три миллиона, которых у Тавиева нет в свободном обороте, — в необходимость продавать активы. Или договариваться. Или отдавать долю.

Это была схема не быстрая, но верная. Она не требовала участия Мейлаха напрямую — на каждом этапе действовали люди, формально с ним не связанные. Юристы, бухгалтеры, номинальные директора — те самые «чужие руки», которыми делается вся грязная работа в этом мире.

— Запускай, — сказал Мейлах. — Тихо, поэтапно, без спешки. Мне не нужно, чтобы Тавиев узнал об этом раньше времени. Мне нужно, чтобы он узнал, когда будет поздно.

Финкельштейн кивнул и начал собирать бумаги.

— Есть ещё кое-что, — сказал он, помедлив. — Я наводил справки о той женщине, о которой ты спрашивал. Дине Рапопорт.

Мейлах обернулся.

— И что?

— Тот человек, бывший сотрудник банка, который мог видеть документы. Он согласился встретиться. Но он просит гарантий. Боится. Он понимает, о чём речь, и хочет быть уверен, что после разговора с ним ничего не случится.

— Дай ему гарантии.

— Какие?

— Те, которые он хочет. Деньги. Переезд. Защиту. Что угодно. Мне нужно, чтобы он подтвердил: материалы по тому делу были уничтожены. Или хотя бы что он не знает, где они сейчас. И ещё — мне нужно знать, кто ещё мог их видеть.

— Почему это важно?

Мейлах помолчал. Он не привык объяснять свои мотивы, но Финкельштейн был одним из немногих, кому он доверял достаточно, чтобы быть откровенным.

— Потому что эти материалы сейчас у Ривки Шорр. Она показала их мне. И она будет использовать их, когда ей понадобится рычаг. Я должен знать, что именно у неё есть и насколько это опасно. Если она сможет доказать, что та платёжка была подделана, у меня проблемы. Если нет — её рычаг стоит не больше, чем бумага, на которой он написан.

Финкельштейн понимающе кивнул и вышел. Мейлах остался стоять у окна. Он думал о том, что Дина Рапопорт — это прошлое, которое отказывалось умирать. Семь лет назад он был уверен, что дело закрыто навсегда. Следователь получил повышение. Экспертиза исчезла. Все свидетели молчали. И только одна женщина, которую он тогда вообще не рассматривал как угрозу, сохранила две страницы, способные перевернуть всё.

Он должен был признать: Ривка его переиграла. Не в главной партии — в эпизоде. Но этот эпизод мог стоить ему всей партии.

В другом конце города Гецл Варшавский сидел в машине и ждал. Он ждал уже два часа — с тех пор, как получил задание. Задание было не от Мейлаха и не от Тавиева. Задание было от Ландау.

Звонок раздался вчера вечером. Варшавский был дома, редкий случай, когда он мог позволить себе не быть на службе. Телефон зазвонил, и он увидел номер, которого не было в его записной книжке, но который он знал наизусть. Номер Ландау.

— Гецл, — сказал Ландау без приветствия. — Ты работаешь на мальчика. Это твоё дело. Я не лезу. Но есть один человек, который знает лишнее. Не о мальчике. Обо мне. Не так, чтобы доказать. Но он может заговорить в неправильном месте.

— Кто? — спросил Варшавский.

— Есть такой Иона Шмерлинг. Раньше работал у Тавиева. Сейчас отошёл от дел. Живёт в пригороде. Торгует автозапчастями. Три недели назад он в частном разговоре упомянул, что знает кое-что о некоторых людях, которые решали вопросы по портовому терминалу. Он не назвал имён. Но он назвал должности. И одна из этих должностей — моя.

— Что он именно сказал?

— Он сказал: «Есть один подполковник, который за откат согласовал передачу участка под терминал в обход конкурса». Он не знал, что его слушают. Точнее — знал, но не понимал, что человек, с которым он пьёт пиво, записывает разговор.

— Кто записывал?

— Мой человек. Это неважно. Важно то, что Шмерлинг знает детали сделки, которой не должно было быть. И он может повторить это где угодно — например, когда к нему придёт налоговая или когда он решит, что ему нужны деньги, и пойдёт к следователю.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Ты с ним поговоришь. Не как с партнёром Тавиева — тот разговор уже был. Ты поговоришь с ним как с человеком, который должен забыть всё, что он знает. Всё. Не только про меня. Вообще всё, что касается работы на Тавиева и любых сделок, которые он видел.

— А если он не захочет забыть?

Ландау помолчал. Пять секунд. Шесть.

— Тогда ты сделаешь так, чтобы он захотел. Но без крайностей. Он должен остаться живым и дееспособным. Иначе начнут копать. Мне не нужны копающие.

Варшавский положил трубку и поехал собираться. Он понимал: это была уже не просьба Мейлаха. Это был приказ от человека, которому не отказывают. Ландау не был его прямым начальником. Но он был тем, кто в любой момент мог сделать жизнь Варшавского невыносимой — или просто прекратить её.

Сейчас Варшавский сидел в машине напротив дома Шмерлинга и ждал, когда тот выйдет. По его информации, Шмерлинг обычно выходил в магазин около семи вечера. Маршрут был один и тот же: через двор, мимо детской площадки, вдоль гаражей, к супермаркету на углу. У гаражей было темно. Там не было камер.

Варшавский ждал. Он не нервничал. Он вообще редко нервничал — работа отучила. Рядом с ним на пассажирском сиденье лежал небольшой чемоданчик. В нём были инструменты, которые могли понадобиться, если разговор пойдёт не по плану.

Он вспомнил, как начинал. Двадцать лет назад, сразу после армии, пошёл в милицию. Отслужил десять лет в уголовном розыске — научился говорить с людьми так, что они сами рассказывали то, что хотели скрыть. Потом реформа, сокращение, увольнение без выходного пособия. Он остался на улице с женой, двумя детьми и навыками, которые никому не были нужны в мирной жизни. Тогда его нашёл Гольдштейн — через старого сослуживца, который уже работал на него. Предложил работу. Варшавский согласился, не раздумывая. Работа была грязной, но платили хорошо. И главное — он снова чувствовал себя нужным.

Сейчас он сидел и ждал Шмерлинга. Он не знал, зачем Ландау понадобилось стирать память человеку, который давно отошёл от дел. Но он знал, что Ландау никогда ничего не делает просто так. Если Шмерлинг представлял угрозу — значит, у Ландау были основания так считать.

Дверь подъезда открылась. Вышел Шмерлинг — невысокий, грузный, в старой болоньевой куртке. Варшавский узнал его по фотографии. Он вышел из машины и пошёл следом.

У гаражей было пусто. Шмерлинг шёл не быстро, вразвалку. Варшавский догнал его в два шага.

— Иона.

Шмерлинг обернулся. Он не испугался — скорее удивился. Он не знал Варшавского в лицо.

— Вы кто?

— Я от Марка Ландау.

Лицо Шмерлинга изменилось. Страх пришёл не сразу — сначала было узнавание. Он знал, кто такой Ландау. И он понимал, что визит человека от Ландау не сулит ничего хорошего.

— Я ничего не говорил, — быстро сказал он.

— Говорил. Три недели назад. В баре «У старого моста». Ты сидел с человеком, которого считал другом. И рассказывал ему про портовый терминал и подполковника, который взял откат.

— Я был пьян. Я не помню, что говорил.

— Это плохо. Потому что человек, с которым ты пил, помнит. И он записал разговор на диктофон.

Шмерлинг побледнел. Он открыл рот, но не произнёс ни звука. Варшавский смотрел на него без злобы — просто как на объект, с которым нужно выполнить определённую работу.

— Ландау хочет, чтобы ты забыл всё, что знаешь, — сказал Варшавский. — Не только про терминал. Вообще всё. Все сделки, которые ты видел, когда работал на Тавиева. Все фамилии. Все суммы. Всё.

— Я забыл. Я уже забыл.

— Не верю. Ты говоришь, что забыл, потому что боишься. А через неделю, когда страх пройдёт, ты снова начнёшь болтать. Мне нужно, чтобы ты действительно забыл. На физиологическом уровне.