Александр X – Волчий рынок (страница 10)

Варшавский открыл чемоданчик. Шмерлинг дёрнулся, но бежать было некуда — справа гараж, слева забор. Варшавский достал не оружие. Он достал папку с документами.

— Это материалы уголовного дела, которое может быть возбуждено против тебя по статье 159 часть 4 — мошенничество в особо крупном размере, — сказал он ровным голосом. — Три года назад ты участвовал в сделке по продаже оборудования для завода Тавиева. Оборудование было оформлено как новое, но по факту было восстановленным. Разница в цене — около восьмисот тысяч долларов. Твоя доля составила двести. Ты подписал акты приёмки. Здесь копии этих актов. И копия твоей подписи.

Шмерлинг затрясся. Он понял: это не угроза. Это реальный инструмент, который может посадить его на пять лет.

— Чего вы хотите? — спросил он шёпотом.

— Ты подпишешь вот это заявление, — Варшавский достал лист бумаги. — В нём ты подтверждаешь, что три года назад совершил мошеннические действия по сговору с неустановленными лицами, что твоя вина полностью доказана материалами, которые у тебя есть, и что ты готов возместить ущерб. Заявление будет храниться у Ландау. Если ты когда-нибудь скажешь хоть слово о портовом терминале или о любых других делах, которые ты видел, — заявление уйдёт в прокуратуру. И ты сядешь. Не за болтовню — за мошенничество.

— Но я не хочу подписывать…

— Тогда разговор будет другим.

Варшавский отвёл полу пиджака. Под пиджаком была кобура. Шмерлинг увидел её и обмяк. Он взял ручку, которую протянул ему Варшавский, и подписал заявление — не читая, трясущейся рукой. Варшавский убрал бумагу в чемоданчик.

— Хорошо. И запомни: ты ничего не знаешь. Ты ничего не видел. Ты ни с кем не говорил. Если кто-то спросит — ты мелкий торговец автозапчастями, который давно отошёл от дел и ничего не помнит. Всё.

Шмерлинг кивнул. Он плакал — беззвучно, одними слезами. Варшавский посмотрел на него, закрыл чемоданчик и пошёл обратно к машине. Он сделал свою работу. Он не испытывал ни злорадства, ни жалости. Он просто выполнил приказ.

Вечером того же дня Менахем Гурвич, финансовый директор Тавиева, сидел в своём кабинете и смотрел на телефон. Он должен был позвонить Тавиеву и рассказать о поручительстве за «Транзит-Логистик». Он должен был предупредить его, что Мейлах, судя по всему, уже начал строить долговую яму. Но он не звонил.

Ему мешало то, что произошло утром.

Утром его вызвал к себе человек, которому он не мог отказать. Это был не Ландау. Это был человек из налоговой инспекции — некто Гринберг, старый знакомый, с которым Гурвич когда-то решал вопросы по серым схемам Тавиева. Гринберг теперь занимал должность заместителя начальника инспекции и был должен Гурвичу несколько услуг.

Но сегодня он не выглядел как человек, который помнит о долгах. Он сидел в своём кабинете, смотрел в стол и говорил тихо, почти шёпотом.

— Менахем, я не могу больше прикрывать твоего шефа. Сверху пришёл запрос. Не ко мне — на уровень выше. Кто-то сдал информацию о махинациях с портовым терминалом. Конкретно — о неуплате таможенных сборов за два года. Ты знаешь эту историю?

Гурвич знал. Он сам помогал Тавиеву оформлять ввоз оборудования через подставную фирму, которая получала льготы по НДС и потом исчезала. Это была стандартная схема — её использовали почти все крупные импортёры. Но если за неё брались всерьёз, она тянула на статью 194 УК — уклонение от уплаты таможенных платежей. Срок — до пяти лет.

— Что за запрос? Откуда?

— Из Москвы. Или не из Москвы — я не знаю точно. Это не бумага. Это звонок от человека, которому не отказывают. Он сказал: «Будет проверка по таким-то счетам. Не мешать». Понимаешь? Не мешать. Это значит, что кто-то наверху дал отмашку. И мы не можем её отменить.

— Что будет с Тавиевым?

— Пока ничего. Проверка займёт недели три. Если найдут нарушения — а они найдут, если будут искать, — ему выставят доначисление. Крупное. Миллиона на два долларов в эквиваленте. Плюс пени, плюс возможное уголовное дело. Если он заплатит быстро — может, обойдётся без дела. Если нет — сядет.

Гурвич вышел из кабинета Гринберга с единственной мыслью: Мейлах. Это его работа. Он запустил проверку через своих людей в системе, чтобы ослабить Тавиева перед сделкой. Или чтобы заставить его принять условия, которые он иначе не принял бы.

Теперь Гурвич сидел и думал: если он расскажет Тавиеву о проверке, тот начнёт метаться. Начнёт искать выход. Возможно, наделает ошибок. Если не расскажет — Тавиев узнает сам через несколько дней, когда придёт официальное уведомление. И тогда спросит: почему молчал?

Он взял трубку и набрал номер Тавиева.

— Берл, это Менахем. Нам нужно встретиться. Срочно.

— Что случилось?

— Не по телефону. Я приеду через час.

Он положил трубку и начал собирать бумаги — все, что могли понадобиться для разговора. Параллельный учёт, который он закончил вчера. Копии поручительств. Выписки по счетам. И список людей, которые могли быть причастны к утечке информации о таможенных схемах.

Через час он сидел в кабинете Тавиева и рассказывал всё, что знал. Тавиев слушал молча. Когда Гурвич закончил, он встал и подошёл к окну.

— Значит, Мейлах запустил проверку. Чтобы надавить на меня до подписания.

— Похоже на то. Но это может быть не только Мейлах. У тебя есть и другие враги.

— Враги есть у всех. Но только Мейлаху выгодно, чтобы я был в слабой позиции прямо сейчас.

— Что будем делать?

Тавиев помолчал. Он вспомнил разговор с Ландау — тот самый, после ужина. Ландау предупреждал: не давай ему документов с синими чернилами. И он не дал. Но Мейлах нашёл другой путь. Он зашёл не через документы — через государство. Через проверку, которую нельзя остановить деньгами или связями, потому что приказ пришёл сверху, а наверху сидели люди, которым Ландау не указ.

— Мы будем играть по его правилам, — сказал Тавиев. — Пока. Ты подготовишь все документы к проверке. Всё, что можно показать, — покажи. Всё, что нельзя, — убери. Завтра я подпишу договор с Мейлахом. Он должен думать, что я ничего не знаю. Пусть расслабится.

— А проверка?

— Проверку мы переживём. Доначисление — заплатим. Уголовное дело — не дадим возбудить. У нас есть связи, Менахем. Не такие, как у Мейлаха, но есть. Я позвоню Ландау. Он должен помочь.

Гурвич кивнул. Он не был уверен, что Ландау поможет. Но он знал, что Тавиев не сдастся без боя. И это давало надежду — слабую, но единственную.

А в кабинете Мейлаха в это время сидел Элиав Кац и докладывал о результатах наблюдения. Он выглядел уставшим — третий день почти без сна, постоянные переезды, смена машин.

— Ландау встречался с Дрейфусом, — сказал Кац. — Сегодня утром. В офисе Дрейфуса. Через два часа после этой встречи Дрейфус уволил своего помощника.

Мейлах поднял бровь.

— Причина?

— Неизвестна. Но помощник до этого обедал с девушкой и, по слухам, рассказывал ей о посетителях Дрейфуса. Ландау мог узнать об этом и предупредить Дрейфуса. Или Дрейфус сам понял и подстраховался.

— О чём они говорили?

— Неизвестно. Кабинет Дрейфуса чистый — я проверял. Но сам факт встречи говорит о том, что Ландау продолжает координироваться с Дрейфусом. И через Дрейфуса — с Гольдштейном.

Мейлах встал. Он начинал понимать схему. Гольдштейн держит Дрейфуса. Дрейфус консультирует и его, и Тавиева, но на самом деле работает на Гольдштейна. Ландау — силовая опора Гольдштейна. Тавиев думает, что Ландау его защищает, но Ландау защищает не Тавиева — он защищает систему, в которой Тавиев является одним из винтиков.

А он, Мейлах, — чужак, который пытается войти в эту систему и перестроить её под себя. Ему не дадут.

Но он и не собирался спрашивать разрешения. Он собирался действовать быстро — быстрее, чем система успеет среагировать.

— Продолжай наблюдение за Ландау, — сказал он Кацу. — И ещё: узнай всё, что можно, о налоговой проверке, которая начинается у Тавиева. Мне нужно знать, кто её инициировал, на каком уровне и сколько времени она продлится.

— Проверка? — Кац не знал о проверке.

— Да. Это наш рычаг. Пусть Тавиев решает проблемы с государством. А мы пока займёмся его поручительствами.

Кац вышел. Мейлах остался один. За окном сгущались сумерки. Где-то в городе Варшавский докладывал Ландау о разговоре со Шмерлингом. Где-то Гурвич готовил документы к проверке. Где-то Ривка Шорр собирала информацию о человеке, который подослал «Давида» к её дочери. А где-то в кабинете Пинхаса Гольдштейна лежала старая расписка Тавиева, написанная синими чернилами, и ждала своего часа.

Машина работала. Все винтики крутились. Оставалось лишь ждать, какой из них первым сорвётся с резьбы.

ГЛАВА 5. РАЗГОВОР ПО-ХОРОШЕМУ

Подписание назначили на десять утра в офисе у Нахмана Дрейфуса. Место выбрал сам Дрейфус — не потому, что ему так было удобно, а потому что нейтральная территория снижала риск того, что одна из сторон почувствует себя хозяином положения. Его кабинет для переговоров был обставлен именно под такие встречи: длинный стол, шесть стульев с одинаковыми спинками, никаких окон во всю стену, никаких картин, которые могли бы отвлечь или выдать вкус хозяина. Только стол, стулья, графин с водой и три стакана. Стаканов было три, потому что четвёртый — для Дрейфуса — стоял отдельно, на приставном столике, где лежали папки с документами.