Александр Воропаев – Тучи гасят звезды (страница 9)

– Вот как, батенька? Криминальную? Вы так полагаете? – с удовольствием спрашивал его куратор.

– Ну а что это такое, если не откровенная коррупция? Весь бизнес Арлазаровых держится на мзде. Каждый бланк, который мне попадает в руки, выглядит, как признательный документ. Вы бы посмотрели, какие милые люди встречаются! какие красивые организации! И все берут взятки и отлично себя чувствуют. Никто их не тревожит, никакие прокуроры – годами.

– Так, полагаю, взятки дают. Выходит, это я вас удачно устроил, сударь вы мой. На хлебное место. Может быть, вы мне в виде благодарности будете приносить откатные, так будет справедливо-с.

Кутасов сегодня постоянно шутил и Слонопотам шутил в ответ. Склонный к полифонии русский язык этому очень способствовал (надо ждать – надо ж дать…) Микка не преминул сообщить, что Карлович очень похож на актера прошлого века Ростислава Плятта, до смешения, – как говорят некоторые юристы – и куратор принял это с удовольствием, в качестве комплимента. Милый старик.

А причиной приподнятого настроения Кутасова являлся тонкий запах озона. Как только Микка вошел сегодня в квартиру, он уже его почувствовал, но боялся, как раньше, в этом разувериться и потому ему нужно было время. Он задержался в гостиной, хотя куратор сразу позвал его в кабинет, прошелся туда-сюда, остановился у гардин французского окна и, как будто в растерянности, принялся смотреть вниз, под ноги, рассматривая что-то в переулке. Запах совершенно определенно наличествовал!

– Где вы там, голубчик?! – позвал его хозяин.

– Камин уже топите? – благодушно поинтересовался Кутасов, устраиваясь на привычном месте. – Хороший запах, – решился добавить он невинную реплику. – Духовитый.

Кутасов уже понял этот трюк. Чтобы замаскировать признаки работы нуль-передатчика Порфирий Карлович растапливал домашнюю кочегарку. Жулик. Прирожденный. Ну ладно, пускай. Трудно было сдерживаться и не улыбаться беспрестанно.

– Я вижу вы в сегодня в отличном расположении, Микка Вацлович. Ну и отлично! Что ходить, голову повесив. В ваши-то годы… А запах – это все поленья: специально доставал, батюшка. Не зря ольховые дрова считаются царскими – такое ароматное амбре только они источают. Не один ка́нтор вам этого не подскажет. Мотайте себе на ус.

Целый вечер говорили обо всем и, в общем, ни о чем, а уже в коридорчике куратор, в том же благодушном настроении, сообщил подопечному, что он доволен прогрессом и в целом направлением процесса, и считает, что нет нужды в ежедневных встречах – в скором времени можно их устраивать пару раз в неделю: скажем, по понедельникам и четвергам – а следующие несколько визитов точно придется перенести.

– Что такое? – заинтересовался Микка. Он, конечно, совершенно не против, что куратор готов ослабить поводок, но…

– Голубчик мой, неужели вы думаете, что вы у меня единственный подопечный, – Карлович сложил ладошки перед грудью, пальчик к пальчику, и, расставив ноги, закачался на пятках, зарокотал, – ну вылитый Плятт. – Помилуйте-с, наше Содружество не настолько расточительная институция. И еще покамест у меня имеются и другие, особенные, поручения. Так что, с вашего позволения, я буду непродолжительное время отсутствовать.

Сердце в груди Кутасова забилось быстрее. Все одно к одному: вот и со сроками определилось, нужно будет действовать незамедлительно; страшновато, но он, конечно, пойдет на это шаг.

На следующий день, на работе Ермолаев, встретив его в коридорчике, оглянулся и потащил к себе. Микка решил, что тот припомнил свое обещание и теперь сообщит ему некие секреты их конторы, приоткроет движения, так сказать, тайных сил… Кабинет сисадмина оказался маленьким темным помещением, совершенным чуланчиком, у которого даже не имелось окна. Верхний свет не горел, а только маленькая настольная лампа. Правда, кроме совершенно «законной» компьютерной станции и монитора, над его столом мерцал целый ряд черно-белых экранов. Зачем ему столько?

Ермолаев усадил Микку в кресло, а сам влез на столик у него за спиной и сложил руки на груди. У него была такая физиономия – он явно ждал реакции: удивления, недоумения, может, восхищения. Кутасов крутанулся в кресле; с внутренней стороны двери висел постер: улица американского городка, повстанцы с бластерами отстреливаются от зеленых рептилоидов, надпись на английском «Освободи Землю» и реклама Кока-Колы. Стильная вещь…

– Видишь, что у меня тут? Не видел в своей… Вятке.

– Что?

– Да ты посмотри! – Вадик указывал на мониторы.

Микка вгляделся. На экране, висящем прямо перед его глазами, был отображен главный холл конторы, тот ряд столов, что выходил на улицу – их диспетчерши-обзвонщицы в процессе работы. Хм… Следующий монитор показывал другую сторону помещения, следующий – его центральную часть… Так. А вот на этом камера смотрела от входных дверей в коридорчик, на нишу с факсимильным аппаратом. Алена сидела за своим столом, что-то писала в большую тетрадь и через тонкий свитер, двумя пальчиками поправляла бретельку лифчика. Микка отвел глаза… На следующем экране был уже их отдел закупок; камера смотрела прямо на стол Кутасова.

– Видишь? Смотри, что можно сделать, – Вадик соскочил со стола и взялся за компьютерную мышку. – Вот та́к вот…

Камера приблизилась и предстала записная тетрадка Микки со всеми его заметками. Все было читаемо. И на странице среди каракулей красовался профиль Алены. Ну это, допустим, фиг угадаешь – художник из него, слава Сириусу, никакой… но блин! Если Вадик хотел поразить его, показав чудеса техники… то Микка был поражен. Но только в другом смысле: это вообще разрешено?

– А еще можно переключить… – Ермолаев щелкнул мышкой.

Теперь их комната предстала с другого угла. С этого ракурса был виден Борис Ефимович и сидящая за ним Женя Остроумова. (И еще переключить…) На мониторе проявился их буфет, который организовали буквально на днях – в комнатушке возле туалетов, напротив отдела. А то дамы в зале взяли моду обедать на своих рабочих столах и это, конечно, не понравилось Маратовичу. Буфет получился крошечный, и ходили туда по графику… (И еще переключить) Теперь камера показывала курилку на лестнице. Вот это уже точно незаконно – вне офиса, на территории института.

– Понял? – спросил Вадик.

– М-да… Спасибо, старик.

– Делай выводы.

Выводы здесь получались только одни: руководство «Вудстока» пыталось жестко контролировать своих сотрудников, как если бы каждую секунду они ожидали диверсии или предательства. Мир вокруг для них был полон опасностей и для этого, возможно, имелись основания.

– А звук? – спросил Кутасов.

– И звук. Только у меня его нет. Вдруг я услышу что-нибудь не то.

– У Маратовича?

– У Аллы Геннадьевны, жены Арлазарова. И у нее в кабинете оборудован такой же иконостас, как здесь. И еще от нее, с пульта, открываются и блокируются все двери в конторе. Ты обратил внимание, что все замки у нас электромагнитные? Я лично подбирал – корейские, лучшие. Я в этом деле разбираюсь. Ясно? Она сейчас в отъезде. Ты ее не видел. Она и есть настоящий хозяин конторы. И пока Алла Геннадьевна с тобой не побеседовала, ты будешь находиться на испытательном сроке. Но и теперь будь аккуратнее, по дружбе тебе говорю. И что не увидит камера, то… Вот ты обратил внимание, что ваш Веник все время прикрывает дверь в смежную комнату?

– Да, Вениамин Николаевич говорит, что не любит, когда у него за спиной открытый проем. Или жалуется, что дует ему.

– Ага. А Лена Михайлова, дамочка эта многодетная, настойчиво ее оставляет открытой. Потому что все, что она услышит, будет знать Алла Геннадьевна. За Веником тоже присматривают, хотя его теща у нас главный бухгалтер. Думаю, и за ней присматривают.

– А я думал, Софочка…

– Софочка – сучка еще та и проблядушка, но ей стучать по должности положено, так что это нестрашно. Даже наоборот. Она поставлена, за порядком смотреть, и если его не будет, значит, она-то и проглядела. Соответственно, как раз Софочка может и не донести. Даже, иногда прикрыть.

Микка Кутасов задумался, а уходя из мерцающего мониторами мирка Ермолаева, решился спросить:

– Вадик, такое дело. Раз ты в этом разбираешься… А мог бы ты мне при случае, помочь открыть одну дверь?..

– Тебе? Вообще не вопрос. Какую, когда? Мы оба из мухосранска. Нужно держаться вместе: ты мне – я тебе.

– Да нет… Это я так, теоретически, – сдал назад Кутасов. – У меня в квартире замок барахлит иногда.

– Подскочу, посмотрю? Ты где живешь?

– Ну, при случае. Барахлил, а теперь наладилось… Хорошо, что ты рукастый. Удобно. А ты же сам из Екатеринослава?

– Да. Оттуда. Но я не еврей.

– Да мне, собственно…

– Я к тому, что у нас полгорода из циммерманов. Я по жизни не антисемит, наоборот, я интернационалист, и мне главное, чтобы человек был свой и толковый – балбесов не люблю, а у них знаешь, образование как фетиш, – но чтобы ты понимал. Мы с тобой корешки и оба – люди русские. Это задает направление…

– Ну я, вообще-то, ассириец.

– Что ты гонишь? Какой ты, на хрен, ассириец, – заржал Вадик. – Ты еще скажи: вавилонянин, этруск. Ты знаешь, что твоя фамилия означает? Кутас – это шнур с кистями: такой, знаешь, на солдатский кивер вешали. При Кутузове… Самый ты настоящий русак.

Нет, все было хорошо. Хороший день. Микка не решился привлечь к своему щекотливому делу товарища: потом пришлось бы как-то объяснять, врать… да и втягивать, не хотелось – ведь еще и незаконно это. С любой стороны незаконно: что с нашей, что с их. Сам справится… И все равно настроение было хорошее, приподнятое. Движуха!