Александр Воропаев – Тучи гасят звезды (страница 8)

– Вашему приятелю не позавидуешь, – сказал другой инженер. Халат его, не очень уже новый, был тщательно выстиран и выглажен; под халатом виднелся приличный серый костюм. – Теперь начнут таскать по дознавателям. Замучают процессуальными действиями…

– Так уже таскают! – подтвердил чернявый. – Он же, глядишь, еще и виноватый выйдет. Насилие же!

– …А в Северо-Западной республике такой хлыщ на ответственную работу вовсе не попал бы, дудки! Это у нас всем заправляют демагоги, чтобы воровать было сподручнее, и законы у них родятся такие же нудные, а в Ленинграде люди четкие и конкретные – профессионалы. Не зря наши думцы отбиваются от Федерации.

Лицо у инженера было под стать его опрятной одежде: гладко выбритое, с правильными чертами, очень аккуратная прическа… ямочки на щеках, но губы сжаты в твердую линию. Взгляд серых глаз – прямой и холодноватый.

– Но законные процедуры все-таки идут, – опять, не отрываясь от чтения, заметил Борис Ефимович.

– Ха! – сказал Ермолаев. – Ха-ха!

Аккуратный инженер с ласковым прищуром смотрел на Квашу. Микка почувствовал себя неловко, будто он с несуразным Борисом Ефимовичем заодно. Раз он тут стоит рядом.

– А вы, значит, считаете, что эта средневековая раздробленность дело хорошее? Проверки эти на границах… Может, вас этот халдей, что в глаз получил, вообще как-то особенно вдохновляет?

– Нет, – сказал Кваша, отрывая от подоконника свой худой зад и выпрямляясь. Смотрел он в сторону, а журнальчик свой на нужной странице заложил длинным пальцем.

– Ладно, мальчики! – твердым голоском сказала секретарша Софочка и бросила сигаретку в плевательницу. – И девочки тоже! Хватит трепаться, работать надо. По рабочим местам!

Инженер с ямочками сложил руки на груди и ухмыльнулся.

Кутасов притушил сигарету. В этот раз он докурил ее почти до конца, а тошнота была вполне терпимой – так, где-то на дальних подступах. Возвращался он в контору, стараясь держаться поближе к Вадику. Все-таки, в отличие от чопорного Бориса Ефимовича, Вадик был свой парень, с ним легко общаться, на любую тему. Сейчас он накоротко объяснял, как работники института воспринимают «коммерсов» – то есть их всех, конторских, – что они в их глазах, как сыр в масле катаются, продались с потрохами золотому тельцу.

– Там, конечно, есть неплохие ребята, но ты лучше пока не лезь к ним близко. Даже отгрести можно – они бывают на взводе.

Впереди, как бык перед стадом, шла Софочка, она же и нажала кнопку звонка на двери в контору; ручкой секретарша отодвинула высунувшегося хмурого охранника и звонко поцокала каблучками по надраенному мастикой полу.

– А в нашей конторе… – наклонился к Микке Вадик, – тоже все не просто. Тут неудобно, я тебе при случае растолкую, как и с кем в твоем отделе нужно держаться. Там есть нюансы…

– Ты про Ефима Борисовича?

– Кваша? – хмыкнул Ермолаев. – Да с ним все понятно: интеллигент вшивый, что с него взять… я после тебе покажу.

Кутасов кивнул и, забывшись, посмотрел на часы; в раздражении, потряс рукой возле уха.

– Что там у тебя? – спросил Вадик.

– Да… ничего, – Микке стыдно было признаться, что как лошара купил паленые часы.

– Ну-ка снимай, снимай – посмотрю. Я это дело умею. Что тут у нас? Ага…

После работы Микка зашел в институтское кафе, благо располагалось оно все равно по пути – в фойе между первым этажом и их третьим. Выглядело оно без претензий: возле левой от входа стены находился буфет, со стойкой и витриной холодильника, а справа и у окон на улицу имелось полтора десятка квадратных столиков. Некоторые сдвинуты вместе и за ними сидели компаниями.

Микка взял две вареных сосиски и винегрет, подумав, добавил к заказу бутылочку «Балтики». Усталая буфетчица, не спрашивая, открыла пробку и одела сверху на горлышко перевернутый граненый стакан. Микка украдкой посматривал на столики, на открытую входную дверь. В зале были еще девушки из их отдела, но той новой девушки со спиральками между ними он не видел. Кутасов взял поднос и пошел в сторону окон. Внизу, по другой стороне улицы, прочь от института шли Ермолаев и Алена. Фигурки были маленькие, искаженные углом зрения, а окно здесь было просто окно – лист прозрачного силиката; не увеличить, не зафиксировать, чтобы потом пересмотреть, но это – точно они. Ну и хорошо. Ну и пожалуйста.

– Садитесь к нам, Дмитрий…

Оказывается, нагруженный подносом, он стоял возле столика Жени Остроумовой. Она делила его с Борисом Ефимовичем.

Микка сел спиной к окну, сгорбился и уткнулся в салат и сосиски. Следовало что-нибудь сказать, какую-нибудь пустую коммуникативную фразу, но совершенно не хотелось. Он и не стал. Тем более что коллеги через минуту продолжили прерванный его появлением разговор.

– А вы с этим не согласны, Борис Ефимович? – Женя отложила вилку на край своей тарелки.

Кваша вежливо подлил пива в ее стакан, затем – в свой.

– Это сложный вопрос, Женечка. Один из вечных, проклятых вопросов. Видишь ли, обращаясь к своему жизненному опыту, я не могу утверждать, что человек не должен сопротивляться злу, используя иногда для этого даже прямое насилие. Также для меня несомненно, что если у человека есть физическая возможность, нужно вступаться за слабых, гонимых, противодействовать преступлению, происходящему на его глазах, и прочее, и прочее – понятно. Правда, у меня имеется стойкое убеждение, что добро, которое не задумываясь бьет в рожу, сразу превращается в нечто другое.

– И во что же? – встрял с вопросом Кутасов.

Он понял, что Кваша пересказывал Остроумовой историю того чернявого инженера и вдруг отчего-то раздражился.

– Не знаю, Митя. Ничего, что я к тебе так обращаюсь? Но добро, у которого всегда наготове пудовые кулаки, это уже и не добро вовсе… Но только разговор же в курилке шел не об этом.

– А о чем же тогда?

– О власти. Тот инженер довольно недвусмысленно подразумевал, что устанавливать правила игры должны особые люди, избранные. Не избранные на каких-либо выборах или вытянувшие жребий, как у нас, а обладающие некоторой элитарностью – умственная аристократия. Куда он, полагаю, и себя заносит. Остальным же – людям обыкновенным, недалеким, нужно беспрекословно подчиниться начальству и этим законам и смирно жить в безопасности своими обыденными жизнями.

– А вы не согласны?

– Нет.

– Ну вы бы и высказали тогда ему свою точку зрения.

– Точка зрения, Митя, она как задница – она есть, но всем ее показывать не нужно. Ни к чему это… Извини, Женя.

От куратора домой Микка пришел ближе к одиннадцать. Шел пешком, и вместо двадцати минут шлепал по лужам почти час. Сил не осталось. Дело в том, что запах озона в квартире Порфирия Карловича в этот раз отсутствовал – то есть его не чувствовалось вовсе. Может, его никогда и не было!

Сразу от порога включил телевизор. На кухне включил проводное радио. Даже зачем-то чайник. Больше включать было нечего. За целый день Микка не успел и минуту подумать над своим делом. В транспорте: в метрополитене и трамвае – отвлекала толчея, разнообразие лиц и образов. На работе – вообще все новое, запарка, не до этого. А сегодня у куратора Кутасова оглушило страхом, что он ошибся, и нуль-передатчика у того нет. Прогулка пешком тоже не помогла. Наоборот, появилось беспокойство, что так и пойдет: с утра до вечера все будет пролетать, лица мелькать, он погрузится в жизнь Эрды и со временем станет совсем местным… Как же отсюда вырваться?

Сириус всемогущий!.. Кто его знает, слышит ли он вообще тебя на этой планете. В этой дыре на краю галактики. Сети здесь только в зародыше, а бытовые приборы отвратительно примитивные.

Микка встал на колени возле кровати, взглянул в черный проем окна. «За что мне это, Сириус? Я не виноват, Сириус, – мне просто не повезло».

4 глава.

Сны были суматошные и дерганные, мучительные именно этой своей мельтешащей пестротой, а снилось теперь Кутасову одно и то же, и целые ночи напролет. Заявки на его столе накапливались, к нему без остановки приносили все новые, новые, и ни одну заявку он обработать нормально не мог – все они были шизофренические и искать требовалось не товары, а этические и нравственные определения, устанавливать цену не фитингам и картриджам – базовым принципам межличностного общения и коммуникативным условностям.

А по утрам за оком снова висело низкое московское небо, того же свинцового оттенка, что и дорожное покрытие на улице, так что можно даже не отдергивать портьеры, светлее не становилось… Микка спускал ноги на коврик, клал тяжелую голову на руки; его подсознание продолжало переваривать ночное задание.

К счастью, прошло некоторое время, и мозг приноровился, справился с потогонным темпом и перестал насылать кошмары. Работа в «Вудстоке» все еще требовала напряжения, высокой концентрации, но постепенно превращалась в рутину. С куратором Кутасов тоже, кажется, нашел верный тон. Не такой уж он был и нудный старик.

– Странный у вас метод исправления, Порфирий Карлович. Признайте это. Сунуть человека в криминальную схему и смотреть, какую позицию он в ней займет.

Микка тонул в телесах монструозного дивана, весь обнятый кожаными подушками; рука, с титановым браслетом на запястье, вальяжно, почти по-хозяйски покоилась на валике дивана: Вадик Ермолаев – красавчик, отлично починил его шикарные Сейко.