Александр Воропаев – Тучи гасят звезды (страница 7)

– Я в смысле… отправите запрос?

Красивая все-таки барышня. А что в ней такого? Носик остренький, с маленькой горбинкой. Очень белая кожа, совершенно без следов загара, хотя лето только недавно подошло к концу. До сих пор одета в то странное вязаное платье серо-буро-малинового цвета с дырочками, через которые светится голая кожа. Спиральки на голове как недоваренные макарошки песочного, кое-где рыжеватого цвета…

– Отправите?

– Не сомневайтесь.

– Ладно… – он еще потоптался. – И когда они пришлют прайс на запрошенные позиции, примете? Я в отделе закупок тружусь.

– Конечно, приму. Совершенно естественным образом. Не волнуйтесь.

Девушка с усилием пробила пачку документов, ударив по степлеру маленькой узкой ладошкой, и быстро глянула на Кутасова из под кудряшек: «что-то еще?»

– Спасибо.

Пришлось идти на свое рабочее место, повода еще задержаться, совершенно не находилось. Уже входя в кабинет, Микка глянул в сторону колонны: были видны только голые, ослепительно белые ноги, обутые в какие-то несуразные ботики со стоптанными, скошенными вперед каблучками. Когда она разговаривала с ним, то подобрала эти свои белые ноги под себя, пряча заношенную обувку.

То, что одета она довольно бедно, придало Микке уверенности. Он, конечно, тоже не принц, только если в изгнании, но и она – точно, не принцесса: чего нос задирать? В смысле, с чего ему-то робеть. Нужно взять и пригласить куда-нибудь. Куда у них тут приглашают? Над зелеными предгорьями на ховерах прокатиться, на мелководье с дельфинами поплавать… – об этих вариантах можно надолго позабыть. Может, в живой театр? Или они тут сразу зовут симпатичную девушку к себе на квартиру?

Настроение у него ухнуло вниз. Возле колонны уже терся Вадик Ермолаев. О чем-то разглагольствовал, жестикулируя одной рукой. И Алена ему улыбалась и слушала его треп. Кутасов остро позавидовал его уверенности. Конечно, Ермолаев парень видный, симпатичный. Приглашает ее, наверное, в кафе…

Микка вернулся на свое место, отложил в сторону заявку с компьютерным монитором диаметром в девятнадцать дюймов – не нашел он при всем старании круглого монитора – и уткнулся в следующую.

– Подожди пока, Дмитрий, – сказал ему начальник. – Вот это срочно: проволока нужна медная. Потом займешься остальными. Совершенно не хватает людей в отделе. И то и се, теперь еще и прокат. В отдел продаж на обзвон людей набрали – велика трудность, а к нам абы кого не возьмешь?

С проволокой Кутасов разобрался лихо, еще с парой заявок, но настроение не улучшилось. То и дело поглядывал на часы над дверьми, а время еле ползло. Собственные его часы, наручные, перестали работать уже через несколько дней – отвалилась золотая шестерка на циферблате и застопорила стрелки. Предмет гордости, красивая вещица. Но, наверное, четыре вона – подозрительно дешево для Сейко… В переходе метро купил.

– Перфоратор – это что за зверь? – спросила его тихонько за спиной Женя Остроумова.

– Дрель такая ударная. Инструмент. Это к Борису Ефимовичу, – отвечал Кутасов так же негромко, возвращаясь к заявке с круглым монитором и снова откладывая ее.

Каратаев все замечал. Потянул бланк со стола Микки.

– Что тут у тебя? С чем бьешься? А ясно… Девушка перепутала, не понимает разницы между диаметром и диагональю. Нужно объяснить. Нет, лучше не по телефону, – остановил он, пораженного внезапным открытием, Кутасова. – Сходи и вежливо растолкуй, сколько эта корова твоего времени угробила. Так аккуратнее будет.

Кутасов пошел искать восемнадцатый столик. За ним сидела дама лет сорока. Кажется, ничего такого он диспетчерке не сказал, но женщина тяжело задышала, покрылась вся красными пятнами: и шея и голые руки, а на глазах ее выступили слезы. Страшно представить, что было бы, если Микка принялся по телефону ее промах объяснять, не видя реакции.

Пришлось сглаживать углы, шутить. На силу Микка убрался оттуда, но, кажется, Валерия успокоилась – так ее звали.

– Ну как ты? Адаптируешься? – в коридоре Кутасова остановил Ермолаев.

– Ничего, нормально, – коротко ответил Микка.

– Нагрузка у вас в отделе дай боже. Я знаю, – в пальцах Вадик привычно разминал сигарету. – Ты смотри, если что, я всегда помогу. Веник у вас там заскучать и расслабиться не даст. – Это он про начальника, Вениамина Николаевича. У него значит, подходящее прозвище имеется. – Ты, Митя, откуда сам? Не местный же? Видно, что понаехал… Вот. У нас за спиной московская родня не стоит – тети с квартирами, бабушки с пирожками – таким как мы нужно держаться вместе.

Ну вот как на него сердиться, и за что? За то, что он девушкам больше нравится? Ну это же свинство, не по-мужски.

Постояли минутку; Вадик объяснил, где лучше затариваться продуктами. На каком рынке можно недорого заморозку купить, какие напитки нельзя приобретать – палево. Информация была очень кстати. А то Микка сунулся было в магазин возле дома: раз, два – подъемные деньги почти все и улетели. Все-таки центр города. Куратор, почему-то, в такие мелочи в разговорах с подопечным не входил.

Возвращаясь в свой отдел, Микка старательно не смотрел в сторону ниши и все же не удержался, бросил взгляд и убедился, что белые ноги на месте.

– Я перекурить, – сказал интеллигентный Борис Ефимович, откатываясь от своего рабочего места спиной вперед и лихо разворачиваясь на колесиках кресла. В руках у него была пачка сигарет, зажигалка и глянцевый еженедельник.

– Я тоже. Можно? – спросил Микка

Начальник рассеянно кивнул. Удивительный факт: какое бы срочное и неотложное дело не висело над душой, какая бы запарка не случилась, но перекурить всегда являлось уважительной причиной, объясняющей и перекрывающей почти все – аргументом. А если хорошенько подумать, ведь практически наркотическая зависимость.

Местные нещадно вредили своему здоровью, поглощая дым табака – местного вида растительных алкалоидов. Начало любого дела знаменовалось перекуром, уже начатый процесс неоднократно прерывался также перекуром и завершение обязательно им же увенчивалось. Событием достойным такого порядка считалось даже выход из метро, переход улицы и так далее. Про чашечку кофе и говорить не приходиться. В приличном заведении для этого выделялись специальные места, назывались они курилками. Понять это было трудно. Они бы еще опиумом закусывали… Впрочем, таких вещей – несуразных и нелогичных на Эрде хватало. Памятуя пожелание куратора, всячески налаживать социальные связи, по пути с работы, на Семеновской Микка купил пачку сигарет, вечером и попробовал. Дым на вкус был мерзкий, хватило пол сигареты, чтобы голова закружилась, перед глазами поползи зеленые круги и к глотке подкатил рвотный позыв. Ничего себе удовольствие… Но Микка свою норму узнал.

В курилке народу оказалась целая уйма. Дымили здесь и Ермолаев – он разговаривал с Софочкой – и барышни из отдела продаж. Микка еще их не до конца запомнил, но уже своих как-то различал: чудилось что-то такое, не чужое… Тусовались здесь люди и из других контор, а еще и институтские; этих легко было различить – они по какой-то причине ходили в белых халатах. Может, они в этом видели некую кастовость, могли смотреть на коммерсантов свысока. Хоть в этом – говорят, в институте зарплата начислялась не ахти какая, да и ту частенько задерживали.

Кутасов пристроился рядом с Борисом Ефимовичем, развернувшим уже свой журнальчик, прикурил и осторожненько затянулся.

– Дичайшая вещь, – рассказывал худой чернявый мужчина с острым подвижным кадыком. – За окном – даже не Бологое, уже какой-то полустанок приграничный, не работающий еще со времен Ельцина, глухая ночь, а этот чудак, на большую букву «М», требует, чтобы девушка сошла, потому что у нее, видите ли, паспорт невалидатный.

– А она что, невинна? – прищурилась Софочка, выпуская дым в сторону инженера.

– Че-го?!

– Ну, невиновна?

– Ну да, у нее действительно паспорт еще блядской (пардон, барышни, за мой французский) этой Московской концессии и в чемоданчике у нее типа контрабанда – несколько пачек обезбола, но совесть у тебя есть? Или раз ты кокарду на лоб нацепил, то ты теперь уполномочен быть форменной скотиной? Ему и так и этак: «Ну чего ты к девчонке прицепился? Как она будет отсюда выбираться? Ночью! А что с ней в этом захолустье могут сделать, не думал? Отвяжись от нее». А пограничник уперся, и патронташ у него на ремне этак расстегнут: это значит, хочет, чтобы ему подмазали. Ну, мой товарищ ему и вломил. И в сердцах вломил лишнего, кровь течет по харе… Потом выяснилось: глаз ему здорово повредил.

– Быстрая карма в действии, – отозвался кто-то ближе к лестнице.

– А? Конечно. Любое зло должно быть наказано.

– Да, – негромко отозвался Борис Ефимович, не поднимая глаз от журнальной страницы. – А всякое добро должно быть учтено.

Но инженер услышал. На секунду он замолчал и сквозь клубы сизого дыма вгляделся в сторону Кваши.

– А что? Что-то не так, уважаемый? Подлецов, допустим, нужно учить, – сказал инженер. – Разве не так, господа-товарищи?

Если не брать в расчет Квашу, нарочито погрузившегося в свое чтение, курилка была, в общем, согласна: кто-то гукнул, кто-то просто кивнул, но рассказчик точно заслуживал большей поддержки. Микка проглотил дым, сморщился и выставил большой палец.