Александр Воропаев – Тучи гасят звезды (страница 4)
Кутасов нашел глазами неоновую букву «М» с растопыренными ножками и, лавируя между зажатыми машинами, через площадь пошел в сторону спуска на станцию метро. Исправник в фуражке с блестящим козырьком и черным околышем привычно поднял к губам свисток на белом шнурке, но не засвистел – уронил его на грудь.
2 глава.
Куратор жил в Кривоколенном переулке. Вход в подъезд находился за высокой, обсыпающейся штукатуркой аркой, со двора. Микка поднялся по заплеванной лестнице, нажал на круглую кнопку звонка возле высокой двери. Звук раздался где-то очень далеко, в самом сердце древнего дома.
– Ага. Вот и славно. Добрый вечер, – приветствовал его куратор, отступая от двери и поправляя рукой полы домашнего халата на груди. – Проходите, молодой человек. А!.. Только наденьте, пожалуйста-с, тапочки. Не сочтите за труд, полы давеча отциклевали…
Дождавшись, пока Кутасов переобуется, хозяин квартиры пошел вперед по длинному коридору. Фигура у него была высокая, громоздкая и занимала узкий проход полностью, так что Микка двигался за ним в полутьме.
– А вы опоздали-с, – заметил куратор, не оборачиваясь. Голос его звучал без претензии, вполне добродушно. – И объявились снова с непричесанной головой.
– Я попал в автокатастрофу…
Они вошли в большую хорошо освещенную залу, выходящую высокими окнами на две соседние стороны здания. Гардины были не задернуты и окна демонстрировали спустившийся на город пасмурный вечер. Под потолком горела старинная люстра, вся увешанная хрустальными стекляшками, она и давала этот яркий, теплый свет. Вдобавок в ближнем углу стоял торшер с абажуром из рисовой бумаги, он тоже был включен. Куратор обернулся, наклонил свою крупную голову, и осмотрел Кутасова со всех сторон.
– Транспорт здесь весьма ненадежный, – сказал он. – Совершенная архаика. Опасная и малопредсказуемая. Но вы, молодой человек, к счастью, кажется, не пострадали. Или как – уже зажило?
– Не пострадал, – ответил Микка. – Повезло.
Он оглянулся вокруг. В углу залы располагался портал мраморного камина, над ним, на полке, отливали золочеными завитушками стрелочные часы. Возле ряда окон сверкал лаком черный рояль, на нем, в беспорядке, лежали открытые нотные тетради, стояла ваза с полевыми цветами, уже давно засохшими. У дальней стены громоздился старинный кожаный диван с очень высокой спинкой и два, подобных ему кресла. Середину комнаты занимали круглый стол, с цветастой плюшевой скатертью поверху, мягкие стулья. Пахло чем-то горелым, терпким, но при этом запах был довольно приятный. Микка вдруг сообразил, что камином не так давно пользовались по его прямому назначению. Ага, вон еще несколько поленьев осталось – лежат на латунном листе; кочерга стоит, прислоненная к стене. То есть, он вовсе недекоративный. Надо же…
– Очень хорошо. Я рад, что все пресчастливо обошлось, – сказал куратор. – Пройдемте, сударь вы мой, в кабинет, – жестом памятника с Октябрьской площади, характерным и запоминающимся, он указал на очередную высокую дверь. – Извольте. Там нам будет удобнее-с.
В кабинете оказался еще один монструозный диван, и хозяин квартиры усадил Кутасова на него. Пружины мягко приняли вес Микки, спинка вежливо обняла его с двух сторон, а боковой валик удобно лег под локоть. Комфортно, черт возьми… – умели же делать.
Сам куратор уселся в кресло, пододвинутое к столу с зеленой бархатной подложкой. За спиной хозяина располагался высокий, плотно набитый книгами шкаф. Книги вообще были везде: помимо полок, лежали на столе, громоздились высокими стопками на полу. Не считая книг, кругом имелось много разного прочего эстетического хлама: часы с тяжелым маятником на стене, фарфоровые фигурки на тех же полках, странные перетянутые колбы, наполненные песком, и прочее…
– Ну-с, молодой человек. Будем знакомиться по-настоящему, – сказал хозяин, отодвигая в сторону массивный альбом с глянцевой суперобложкой и укладывая руки с толстыми пальцами на суконную столешницу.
Кутасов кивнул. Небольшой кабинет освещался лишь лампой, стоящей на столе куратора, ее зеленый абажур отправлял поток теплого света вниз на палевый ковер. Микке было уютно, пахло старой бумагой, кожей, занавеска на открытом окне, впуская влажный уличный воздух, успокаивающе качалась.
– Мои соседи знают меня, как Порфирия Карловича Пельца, астрофизика: преподавателя и лектора – находящегося нынче на заслуженной пенсии, – куратор говорил неспешно, размеренно, акцентируя сказанное кивками тяжелой головы. – Вы зовите меня так же, меня это очень устраивает, совершенно незачем испытывать ваши голосовые связки. А вы, будем считать, для всех… хм тутошних, мой юный коллега, студент или аспирант… С вашим досье, милостивый государь, я уже самым тщательным образом ознакомился, сделал на ваш счет кое-какие выводцы, но они, конечно, пока очень и очень предварительные. Хе-хе. Что могут сказать о человеке сухие документы? Ну да это ничего-с. День за днем мы познакомимся с вами получше и решим, какие шаги нужно будет нам предпринять, чтобы вернуть вас в лоно, так сказать, цивилизованного мира. Такой план… А пока вам нужно будет следовать правилам, которые я для вас установил и озвучил.
– Какой кстати у меня определен срок на Эрде? – решился спросить Кутасов. – Из приговора я не очень это понял. Извините, Порфирий Карлович. Я был очень расстроен, ошеломлен и как-то… упустил эту существенную деталь.
– В том-то и дело, сударь вы мой, дорогой Микка Вацлавич, – куратор сплел пальцы на зеленом поле столешницы и перенес вес тела на локти. – В том-то и дело-с! У вас установлено наказание с оговоркой, а это означает именно то, что срок вашего пребывания под моей опекой не определен каким-либо временным промежутком и будет зависеть исключительно от собственных ваших успехов в исправлении. Поэтому будьте готовы к продолжительному нравственному труду над собой. Кропотливому, внимательному, взыскательному. Если на это потребуются годы-с, что ж, – значит, мы с вами, батюшка вы мой, используем их с пользой, а я постараюсь, чтобы вы о них в своей дальнейшей судьбе вспоминали без сожаления.
Кутасов взглянул на массивное, дородное лицо куратора: широкий лоб, большой орлиный нос над чувственным ртом, вытянутые уши, – оно полностью соответствовало его круглым плечам, его мощной и при этом рыхлой фигуре. Весь он напоминал слона, или кутавра… или другое крупное и медлительное животное. Стоило только не забывать, что эти создания лишь выглядят неповоротливыми и потому добродушными. Они могут очень легко раздавить зазевавшуюся козявку – случайно или в гневе. Неужели от этого мясистого библиофила и собирателя бесполезных древностей будет зависеть вся его судьба?
Очевидно, что куратор понял, какие чувства обуревают подопечного и на его лице появилось как будто сочувственное выражение: от крыльев носа к уголкам рта побежали две глубокие морщины.
– Это ужасная планета, ужасный город, – сказал Микка сиплым голосом. – Сплошной неуют и несуразность. Вот вы сказали в прошлый раз, что нельзя и дальше поддаваться чужому негативному влиянию, как там… нужно постепенно научиться абстрагироваться от окружающего зла, выделять, видеть его и не сотрудничать с ним физически и эмоционально, выстраивать свой внутренний мир… а при этом меня уже тут пытались завербовать. Местные. Буквально пару часов назад. Причем, это были откровенные бандиты – и что мне делать? Вы действительно считаете, что Эрда – это лучшее место для исправления?
– Да. Это молодая цивилизация, – вздохнул Порфирий Карлович. – Не столько по фактическому летоисчислению, сколько по своему ментальному развитию. У местного населения повышенный уровень агрессии. Он выражается буквально во всем. Политика, экономика, личные отношения – насквозь пропитаны насилием. Даже искусство, которое, нужно сказать, сударь мой, достигает на Земле удивительных высот, просто небывалых, аналогов которому трудно сыскать во всей галактике, и оно тоже изобилует этим недугом. Вы удивляетесь, как же в этих условиях можно исправиться? А я согласен с решением суда. Да-с. В этом отношении, я настоящий троцкист: если вам нужно научиться ездить верхом, то без лошади в этом деле никак не обойтись. Придется на нее влезть. Так вот… Вам будет тяжело-с, дорогой Микка, не скрою этого, но такова цена преступления. За все нужно платить. Вы на своем опыте убедитесь, какое зло несут необузданные инстинкты. И не дай вам Сириус, не удержаться и снова совершить преступление, этим вы окончательно себя погубите. Но я надеюсь, что это не случится, я этого не допущу!
На лице Порфирия Карловича было написана уверенная решительность. Он утвердительно покивал своим тяжелым подбородком, не забывая ободряюще улыбаться.
– И я не смогу связаться со своими родными? – спросил Микка после приличествующей паузы. – В течение всего неизвестного, неопределенного срока? Мой отец… он не знает, что со мной, куда я пропал. Уже довольно длительное время: с тех пор, как я покинул наш дом. Я, конечно, сам в этом виноват, но он будет думать, что со мной случилось несчастье. И я никак не смогу его проинформировать, успокоить?
– Совершенно исключено-с, – помотал слоновьей головой куратор. – Таково положение наказания, молодой человек: полная изоляция от среды, которая позволила сформироваться недопустимым искажениям личности – значит, они для вас каким-то образом оказались пагубными. Теперь только новые условия, без всякой примеси, где вы увидите, что такое мир, погрязший в откровенной агрессии.