Александр Витальиев – Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени (страница 8)

— Мне нужен перечень хозяйственных запасов, — сказала я Нине. — Свечи, мука, крупа, соль, масло, дрова. По неделям. И отдельно — что списывается в месяц на кухню и на лечебную кладовую.

Нина вытерла руки о передник и посмотрела на меня так, будто я попросила ее полететь.

— Зачем вам, серая?

— Затем, что меня попросили за неделю найти сумму, на которую можно купить приданое младшей сестре, — ответила я. — Списать не получится. Продать — возможно. Мне нужно знать, чем я могу торговать, не убив при этом замок.

Нина медленно кивнула и полезла в нижний ящик буфета за тетрадью. Брин отложил ножи и подошел ближе, пугливо косясь на дверь.

— А правда, что вас отдали лорду обратно за долг? — спросил он.

— Правда, — сказала я. — Только не отдали. Вернули. Это разные слова.

Я взяла у Нины тетрадь, раскрыла на чистой странице и начала писать. Свечи сальные, свечи восковые. Мука ржаная, мука пшеничная. Масло льняное, масло сливочное. Каждая строка — монета. Каждая монета — день, отнятый у Майры. Я писала быстро, потому что руки тряслись, а когда руки трясутся, лучше писать, чем молчать.

Дверь кухни скрипнула. Вошел Олтон Грей с папкой, перевязанной бечевой, и замер, увидев меня над тетрадью. Его лицо не изменилось, но спина стала еще прямее, а это у Олтона всегда означало неудовольствие.

— Серая, — сказал он. — Лорд Тарвен желает, чтобы вы явились в лечебную кладовую. У Брина лихорадка.

Я посмотрела на Брина. Брин стоял в трех шагах от меня, бледный, с мокрыми от страха глазами. Лихорадки у него не было — я бы почувствовала жар даже через всю кухню. Но Олтон смотрел на меня так, будто я обязана была подчиниться, и я поняла: это проверка. Не Брина проверяют. Меня.

Я закрыла тетрадь, оставив карандаш между страницами, и встала.

— Идемте, — сказала я.

Лечебная кладовая была в конце нижнего коридора, за кладовой для припасов. Дверь была обита железом, и на ручке висел замок, к которому у меня не было ключа. Олтон достал связку и отпер. Внутри пахло сушеным зверобоем, пчелиным воском и чем-то кислым — старой кровью, которую плохо отмыли.

Я вошла, и замок за моей спиной не щелкнул. Обернулась. Олтон стоял в коридоре.

— Дверь будет открыта, — сказал он. — На случай если вы что-то захотите... переписать.

Я кивнула. Он ушел, и его шаги по каменному полу звучали как счет, который мне никогда не сойдется.

На полке у окна стояли склянки с подписями. Я знала их почти все — оставшиеся с прежних времен, когда я еще имела право сюда входить. Настойка пустырника, отвар коры ивы, мазь от ожогов. И в углу, за мешком с льняным семенем, стояла бутыль темного стекла без подписи. Я достала ее, понюхала. Вода. Простая вода, подкрашенная чем-то рыжим.

Я поставила бутыль на место и вернулась к столу. На нем лежала раскрытая книга прихода-расхода лечебных трав, и на полях, мелким почерком Миры, было написано расписание варок. Сегодня — ничего. Завтра — отвар для кухарки. Послезавтра — для конюха.

Я взяла перо и начала переписывать рецепты на отдельный лист. Не для себя — для Майры. Если меня не станет или меня вычеркнут окончательно, сестра должна знать, как сварить отвар от лихорадки, как остановить кровь, как успокоить кашель. Я писала быстро, без пояснений, одними дозами и порядком действий. Пусть учится по сухим строчкам, как училась я сама.

Когда лист был готов, я сложила его вчетверо и спрятала за подкладку фартука, туда, где раньше лежал ключ от архива. Там же, за пазухой, лежал теперь и долговой лист Тарвена. Два документа, которые прижимались к моему телу, как два разных приговора.

В коридоре послышались шаги. Я закрыла книгу и выпрямилась. На пороге стоял Тарвен. Без свечей — лечебная кладовая освещалась только узким окном — его лицо казалось серым, и я подумала, что впервые вижу его в том же цвете, в каком меня видит весь замок.

— Олтон сказал, что вы переписываете рецепты, — сказал он.

— Я переписываю то, что имеет право переписать любая кухарка, — ответила я. — Расписание варок. На случай, если кто-то заболеет ночью.

Он сделал шаг в кладовую. Дверной проем был узким, и ему пришлось повернуться боком. Я почувствовала запах его одежды — лошадиный пот, холодный камень и что-то, что я когда-то любила. Теперь это просто раздражало.

— У вас неделя, — сказал он тихо.

— Я помню.

— Я могу продлить срок. До десяти дней. Если вы перестанете считать чужое добро и займетесь тем, ради чего вас сюда вернули.

Я посмотрела ему в глаза. Светлые, холодные, с тем злым золотом, которое я помнила по первой брачной ночи.

— Ради чего меня сюда вернули? — спросила я. — Чтобы я варила отвары или чтобы я молчала в вашей спальне?

Метка на моем запястье дернулась, будто кожа стянулась на полразмера. Тарвен сжал челюсть так, что желваки проступили под кожей. Он не ответил. Развернулся и вышел, и я услышала, как его шаги быстро стихли в коридоре.

Я осталась одна. Кладовая пахла травами. За окном падал снег. Я достала из-за пазухи лист с рецептами для Майры, развернула и в самом низу, после строки про отвар от кашля, дописала: «Если тебе предложат приданое — не соглашайся, пока не покажешь бумагу мне. Любую бумагу, за которой стоит чужое имя». Потом сложила лист обратно и засунула за подкладку.

Семь дней. Майра. Закон. И рецепт, который должен дойти раньше, чем закон доберется до нее.

Я пересчитала склянки заново, потому что первый раз сбилась на мешке с льняным семенем. Двадцать четыре позиции. Восемь из них без подписи, четыре пустые, одна — та самая бутыль с подкрашенной водой. Под каждую подписанную склянку я подводила черту и писала рядом цену, которую помнила по осенней ярмарке у северных ворот. Пустырник — полторы мелких монеты за горсть. Ива — две. Зверобой — почти даром, если рвать самой.

Каменный пол под ногами держал тепло от кухонной печи. Через него я слышала шаги. Сначала — Нинины, быстрые и легкие, она таскала воду. Потом — Брина, тяжелые, спотыкающиеся, мальчик тащил что-то большое. Потом — Олтона, ровные, как метроном, и за ними — другие, чужие, в кожаных подошвах. Слуги, гости, стража. Я училась читать этот пол, как слепая учится читать шрифт пальцами.

В коридоре хлопнула дверь. Я замерла над тетрадью. Шаги приближались — тяжелые, мужские, но не Тарвеновы. Слишком торопливые, слишком громкие для слуги. Дверь в кладовую распахнулась, и на пороге встал Советник Роэн — в дорожном плаще, с мокрым от снега воротником, с печатью королевской канцелярии на груди, прицепленной к цепи. За ним — Лин Кейт, молодая, в мужском костюме для верховой езды, с перчатками за поясом и блокнотом в руке.

Я встала. Метка на запястье потеплела — не от магии, от страха. Так бывает: когда тело ждет удара, кровь приливает к коже.

— Серая, — сказал Роэн, и в его голосе было то особенное советническое масло, которым он смазывал каждое слово, прежде чем отравить. — Королевский инспектор желает осмотреть лечебную кладовую. Приказ о ревизии подписан. Вы не имеете права препятствовать.

Я посмотрела на Лин Кейт. Она не улыбалась и не хмурилась — она меня изучала, и в ее взгляде было то профессиональное спокойствие, с которым смотрят на цифры в чужой ведомости.

— Я не хозяйка кладовой, — сказала я. — Я переписчица. Спросите у лорда Тарвена.

— Лорд Тарвен в отъезде, — ответил Роэн. — До вечера. Поэтому я здесь. Как ставленник совета.

Лин Кейт сделала шаг мимо него и остановилась у моего стола. Увидела тетрадь с ценами. Увидела список склянок. Увидела перо, зажатое в моих пальцах.

— Кто дал вам право вести учет лечебных трав? — спросила она.

— Право переписать расписание варок имеет любая кухарка, — ответила я. — Это не учет имущества. Это памятка для ночных болезней.

Лин Кейт кивнула — коротко, как ставят точку в нужном месте — и открыла свой блокнот.

— Имя, — сказала она.

— У меня нет имени, — ответила я. — Я серая невеста. В домовой книге меня нет.

Метка дернулась. Не сильно, но достаточно, чтобы Роэн заметил — он следил за моим запястьем, как следят за рукой вора. Лин Кейт тоже посмотрела. Потом подняла глаза и впервые посмотрела мне в лицо так, будто видела меня, а не должность.

— Домовая книга рода Сейд, — сказала она ровно. — Где она хранится?

— У Олтона Грея, — ответила я. — Ключ у лорда и у старейшины Аэлис.

Роэн кашлянул.

— Инспектор, запись о разводе сделана по закону. Печать старейшины приложена. Зачем тревожить книгу, если дело закрыто?

— Дело закрыто, когда закрыт реестр, — ответила Лин Кейт, не поворачиваясь к нему. — Реестр закрывается моей подписью. Без нее запись считается черновиком.

Я почувствовала, как у меня пересохло во рту. Если Лин Кейт доберется до книги, она увидит. Вычеркнутое имя. Подпись Тарвена. Печать Аэлис. И рядом — пустое место, куда полагалось вписать меня обратно, но никто не вписал, потому что договор без имени писался намеренно без имени.

— Когда вы хотите видеть книгу? — спросила я.

— Сегодня, — ответила Лин Кейт. — До темноты.

Роэн шагнул к ней, и в его движении было что-то от человека, который привык, что двери открываются по его кивку.

— Книга в запертом архиве, — сказал он. — Без присутствия Тарвена или старейшины я не могу...

— Вы можете, — перебила Лин Кейт. — Я инспектор королевской канцелярии. Мой приказ выше вашего разрешения.