Александр Витальиев – Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени (страница 10)

— «Женщина получает право именоваться травницей при слугах, но не при господах. Право дается печатью и ключом. Отказ от печати означает отказ от защиты сестры».

Печать. Оловянная, как обещали. Ключ. Медный, без бирки.

Я поднимаю глаза. Тарвен смотрит на меня в упор, и в его взгляде есть что-то, что я не могу назвать. Не злость. Не сожаление. Что-то новое, что появилось только вчера ночью, когда он не смог произнести мое имя.

— Ты хочешь защиту для Лены? — спрашивает он.

Я киваю. Один раз. Четко.

— Тогда печать.

Олтон кладет на край стола оловянную монету с грубо вырезанной буквой С и медный ключ без бирки. Я смотрю на них и не двигаюсь. Я знаю, что как только я приму печать, я перестану существовать для этого дома как Ирма Вес, жена лорда. Я стану серой тенью, которая варит отвары и спит за перегородкой.

Но без печати Майру через год отдадут соседнему лорду за долги отца.

— Я беру, — говорю я, и мой голос звучит глухо, как из-под воды.

Олтон подает мне оловянную монету. Она холодная и тяжелая, и когда я прижимаю ее к левой ладони, кожа под ней начинает гореть. Не сильно. Пока не сильно. Как предупреждение.

Я сжимаю кулак. Печать ложится на кожу и не отпускает. Я чувствую, как она впивается в линии руки, и это больно, и это правильно, потому что теперь у меня есть выбор.

Я беру ключ. Медный, гладкий, без опознавательных знаков. Комната в восточном крыле. Не спальня лорда, нет. Каморка для прислуги, которую мне отвели по статусу серой невесты.

— Где комната? — спрашиваю я, хотя по карте замка знаю.

— За кладовой, — отвечает Мира, и в ее голосе я слышу облегчение, потому что теперь я перестану спать в спальне Тарвена за перегородкой, и слухи утихнут.

Я не слушаю. Я смотрю на свою ладонь, где оловянная буква С уже вросла в кожу, и она не серебристая, как я думала, а серая, как утренний дым.

— Работай, — говорит Тарвен и встает.

Он уходит, и за ним тянется запах чужих духов. Я снова беру миску с кашицей и продолжаю мазать ожог конюху, и мои руки не дрожат. Рукам все равно, есть у меня имя или нет.

Я стою у двери в восточное крыло с ключом в руке, и ключ не лезет. Медная бородка упирается в дерево, и я чувствую, как металл скребет по чему-то внутри замка, будто там засохла старая горечь.

Я пробую снова. Поворачиваю медленнее, прижимаю плечом, и наконец раздается сухой щелчок. Дверь открывается внутрь, и в нос ударяет запах пыли, мыла и чужого пота. Не Тарвена. Чего-то более дешевого.

Комната узкая, как пенал. Кровать продавлена посередине, и на матрасе остался отпечаток чьей-то спины, выцветший, но честный. У стены сундук без крышки, в сундуке тряпки, пропахшие кухней. Окно маленькое, низкое, и через него виден только кусок двора и коновязь, где утром будут привязывать лошадей.

Я кладу сумку на кровать. Под подкладкой лежат три листа: долговой, рецепты для Майры, записка от Лин Кейт. Я чувствую их пальцами, как шрам, который никогда не заживет.

В коридоре слышны шаги. Не Тарвен, тот ходит так, будто земля ему должна. Это Нина, моя приставленная, и она топает обеими ногами сразу, как ребенок, который боится опоздать.

— Серая, — говорит она в дверь, — лечебная ждет. Конюх стонет.

Я поправляю фартук, проверяю, чтобы печать на левой ладони не светилась наружу, и выхожу. Печать серая, как утренний дым, и она не серебрится даже у свечи, но я все равно прячу руку в карман. Привычка, которой со мной не было вчера.

В лечебной кладовой прохладно и пахнет сушеной мать-и-мачехой. Конюх лежит на лавке, и его ожог от упряжи уже не сочится, но кожа вокруг натянута и блестит, как у сливовой косточки. Мира Кесс стоит у полки, перебирает склянки, и при моем появлении не оборачивается.

— Тиса пьяна, — говорю я вместо приветствия. — Если я уйду, он умрет до утра.

Мира наконец смотрит на меня. В ее глазах я вижу страх за свое место ключницы и стыд за этот страх, и стыда больше.

— Я не об этом, — отвечает она тихо. — Олтон у ворот. Инспектор Лин Кейт приехала на день раньше. Ей нужен список поставок за три года, а книги учета нет. Ровена вынесла рецепты при переборке бумаг мужа.

Я снимаю с полки банку с густым отваром и нюхаю. Чабрец, мать-и-мачеха, капля льняного масла. Подходит.

— И что ты хочешь от меня? — спрашиваю я, хотя знаю. Она хочет, чтобы я составила опись заново. Под своим именем или под серой меткой, и в обоих случаях это будет против кого-то.

— Составь, — говорит Мира. — Подпиши как травница. У тебя есть право по договору.

Я молчу. У меня есть право именоваться травницей при слугах. Но опись поставок за три года это не работа в кладовой, это доступ к хозяйственным книгам, которые Ровена считает своими. Если я подпишу такую опись, Ровена решит, что я лезу в ее бумаги.

— Нет, — говорю я. — Пусть инспектор спросит Ровену.

Мира бледнеет.

— Ровена не даст ей книги. Она скажет, что они сгорели при переезде.

— Значит, сгорят, — отвечаю я и начинаю мазать ожог конюху.

Руки мои не дрожат. Я думаю о Майре, которая сейчас за сто миль отсюда спит на чужой подушке, и о том, что если завтра Лин Кейт спросит меня о разводе, я не смогу ответить. Магия сожмет мне горло прямо при инспекторе, и Майра останется без защиты.

Я кладу тряпку с кашицей на ожог и чувствую, как конюх выдыхает. Хорошо. Живой.

За дверью раздается голос Олтона, ровный и канцелярский:

— Инспектор ждет в кабинете лорда. Список поставок нужен до вечера.

Я не отвечаю. Я смотрю на свою левую ладонь, где печать С уже вросла в линию жизни, и чувствую, как она чуть теплеет, будто кто-то рядом произнес мое имя вслух и забыл прикусить язык.

— Мира, — говорю я наконец. — Дай мне чистый лист. Я составлю список того, что помню. За этот месяц. Не за три года.

Мира кивает. Она не спрашивает, почему я выбрала месяц, а не годы. Она знает, что за три года половина трав списана на имя Ровены, и если я это впишу, инспектор спросит, откуда у серой невесты такие подробности.

Я сажусь за стол и начинаю писать. Перо скрипит. Конюх за моей спиной дышит ровнее. В коридоре пахнет холодной кожей и ирисом, и я понимаю, что Тарвен прошел мимо двери, но не остановился.

Это его новый способ разговаривать со мной. Проходить мимо.

К обеду у меня готов лист на две страницы. Чабрец, мать-и-мачеха, льняное семя, мед, воск, уголь, сухой мох. Я подписываю внизу: «Ирма Вес, травница». Не серая невеста, не приживалка. Имя, которое мне больше не принадлежит по бумаге, но которое еще принадлежит мне по работе.

Я кладу лист на стол, и Мира смотрит на подпись так, будто я только что всадила нож в стену.

— Покажешь инспектору? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Покажу лорду.

Я киваю. Мне все равно, кому покажут. Мне важно, чтобы Лин Кейт увидела, что в замке есть человек, который помнит, какая трава от чего, и что этот человек готов за это отвечать именем, даже если имя теперь серая буква на левой ладони.

Я возвращаюсь в свою каморку. В коридоре темно, и я слышу, как за стеной у комнаты Тарвена кто-то тихо плачет. Не он. Женщина. По голосу Нина.

Я стучу.

— Серая? — Нина открывает, и у нее красные глаза. — Тарвен Сейд требует тебя в кабинет. По поводу списка. Он зол.

Я смотрю на нее. Потом на свою сумку, где под подкладкой лежат три листа. Потом на дверь в конце коридора, за которой меня ждет муж, который вчера не смог произнести мое имя, а сегодня требует к себе.

Я поправляю фартук. Печать на ладони чуть теплеет.

— Иду, — говорю я и иду.

Дверь в кабинет тяжелая, дубовая, с медной кляксой замка, и от нее тянет холодом, как из погреба. Я толкаю плечом, и петли не скрипят, потому что их кто-то смазал маслом. Недавно. Запах свежий, прогорклый, рыбий.

Тарвен стоит у окна, спиной ко мне, и свет лежит на его плечах, как чужой плащ. На столе разложен мой лист, подпись «Ирма Вес, травница» смотрит в потолок. Рядом лежит второй лист, чистый, и перо торчит из чернильницы, как палец.

— Закрой, — говорит он, не оборачиваясь.

Я закрываю. Замок щелкает. Звук получается сухой, окончательный, и я считаю про себя до трех, чтобы горло не сжалось раньше времени.

Он поворачивается. У него под ключицей, с левой стороны, я вижу свежий серый след, будто кто-то приложил раскаленную монету и убрал. Магия уже отыграла, но кожа помнит.

— Подпись, — говорит он коротко.

— Моя.

— Имя.