Александр Витальиев – Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени (страница 12)

— Я объясню письменно, — говорит он наконец. — И представлю копию договора. Сегодня.

— А она? — Лин Кейт кивает на меня. — Она объяснит?

Тарвен не отвечает. Лин Кейт ждет. Я стою между ними, и печати на моем запястье пульсируют в такт его дыханию, и я впервые понимаю, что магия договора связала нас не только молчанием, но и этой болью, и эта связь теперь читается на моей коже, видна при свече, как новая строка в реестре.

Я делаю шаг к столу. Беру перо. Лин Кейт смотрит на меня так, будто я только что вытащила нож, но не двигается.

Я пишу. Медленно, чтобы не сорваться. Мое имя. Дата развода. Имя, вписанное в домовую книгу рядом с моим. Имя того, кто зачитывал. Имя того, кто ставил печать.

Пять строк. Почерк у меня не дрожит, потому что я пишу, а не говорю, и пока я пишу, магия молчит.

Я кладу перо. Перед Лин Кейт лежит лист, и на нем — показания против лорда Сейда, против его матери, против его дома, и лист подписан: Ирма Вес, травница.

Тарвен смотрит на лист. Не на меня. На лист. Потом закрывает глаза, и я вижу, как дрогнула его скула, там, где под кожей лежит свежий серый след.

— Вы это подпишете? — спрашивает его Лин Кейт.

Он открывает глаза. Смотрит на меня, и в его взгляде нет ни злости, ни упрека, а есть что-то хуже — узнавание.

— Подпишу, — говорит он.

— Я здесь, — говорю я.

Она наконец поворачивается. У нее худое лицо и руки человека, который слишком много пишет, и она смотрит на меня так, как смотрят на строку, в которой не хватает одного слова. Я сглатываю, и горло сжимается, но не от магии, а от страха, что я сейчас попробую ответить — и не смогу.

Я стою между бывшим мужем и королевским инспектором, между двумя книгами, которые не сходятся, между своим именем и серой буквой на запястье, и впервые за долгое время понимаю, что молчание будет стоить мне больше, чем любой ответ.

Глава 5. Сломанная дверь

Дверь я нашла сама. В старом крыле, за кладовой с крупами, где пахло прогорклой мукой и сырым деревом, висела на одном гвозде кривая планка, притворявшаяся замком. Засов был сорван, петли держались на проволоке, ручка болталась. Я потянула, и она осталась у меня в руке, холодная, чужая. Хорошо. Мне нужен был шкаф, а не замок. Мне нужен был угол, который никто не откроет без меня.

Нина стояла за спиной и дышала в затылок, как ребенок, которому дали подержать чужую тайну и запретили уронить.

— Куда положить? — спросила она шепотом. — Тут все видно.

Я засунула руку за подкладку фартука. Три листка лежали там, сложенные пополам, привычно шершавые по сгибу: долговой лист с печатью, рецепты для Майры, записка от Лин Кейт с приказом явиться в архив вечером. Я вытащила их, подумала секунду и вернула рецепты обратно, под подкладку. Долговой лист и записку инспектора положила в деревянную шкатулку из-под трав, туда же, где у меня уже лежала лента Майры, вытертая и аккуратно свернутая. Шкатулку задвинула на нижнюю полку, за мешки с черемицей. Сверху поставила глиняный кувшин с мазью от ожогов, тяжелый, с отбитым носком, чтобы любой, кто полез без спроса, сразу понял: тут хозяйство, а не чужие тайны.

Нина смотрела круглыми глазами.

— Я ничего не видела, — выдохнула она.

— И не увидишь, — ответила я. — Принеси мне гвозди и молоток. Дверь надо чинить.

Она убежала, шлепая по камню. Я осталась одна. В кладовой было сыро и холодно, на полке стояли мешки, подписанные чужой рукой, пахло камфарой и подсохшей мятой. Я проверила засов на двери в спальню Тарвена, рукой, не глядя. Оловянная печать была теплая. Значит, я ночевала там вчера, значит, договор жив, значит, метка пока не сожмет горло. Значит, у меня есть утро.

Но тут же, под ребрами, кольнуло. Я отняла руку, посмотрела на запястье. Серый ободок, тонкий, как нитка, натянулся чуть туже, чем вчера. Метка не любит, когда я думаю о том, чего нельзя произнести. Я разжала пальцы и заставила себя дышать ровнее.

Тарвен нашел меня у порога кладовой, когда я уже прибивала доску.

Он шел по коридору медленно, как человек, которому некуда спешить, потому что все уже решено без него. Камзол расстегнут, ворот рубахи сбит, под ключицей свежий серый след, похожий на след от удара тупым ребнем. Я не подняла головы, но почувствовала, как он остановился, услышала, как он вдохнул.

— Что ты делаешь, — спросил он.

Я ударила молотком. Гвоздь вошел криво, и доска треснула.

— Чиню дверь, — сказала я.

Он сделал шаг ближе. Я почувствовала его запах — дым, хвоя, железо и чужие духи, сладкие, приторные, от которых у меня всегда начинало щипать в носу. Духи Ровены. Он пах ими, как будто она провела ладонью по его вороту сегодня утром, и он не стер. Или не хотел стирать. Я вбила второй гвоздь, ровнее.

— Зачем тебе дверь, — спросил он тихо, — если ты не собираешься в ней жить.

Я подняла голову. Он смотрел на меня сверху вниз, тени делали его лицо жестче, чем оно было на самом деле. Я не отвела глаза. Я не имела права сказать то, что хотела сказать. Метка сжала бы горло, и его горло тоже, и он бы упал, или я бы упала, и слуги увидели бы, как серая невеста душит лорда у порога кладовой.

— Потому что здесь моя работа, — сказала я. — Не дверь.

Он помолчал. Потом произнес, очень тихо, как будто пробовал слово на вкус:

— Ирма.

Метка рванула по запястью, как раскаленная нитка, и тут же, одновременно, он коротко выдохнул, и у него дернулась щека. Серый след под ключицей вспыхнул, стал ярче на полтона. Он не отступил. Он смотрел на меня и платил за то, что назвал меня по имени, и я это видела, и от этого мне стало хуже, а не легче.

— Не надо, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Я все равно.

Он прижал ладонь к груди, там, где горел след, и пошел прочь по коридору, не оглядываясь. Шаги были твердые, но в конце коридора он остановился, оперся плечом о стену и постоял так с минуту, и я слышала, как он дышит через зубы.

Нина принесла гвозди и застала меня у двери с молотком в руке.

— Где лорд? — спросила она.

— Ушел, — сказала я.

Она посмотрела на меня, потом на стену в конце коридора, где еще стоял запах его одежды, и не стала спрашивать. Я забила последний гвоздь, положила молоток на полку и закрыла дверь. Замок был плохой, но дверь была моя. И кладовая была моя. И работа в ней была моя. И имя, которое он произнес и за которое заплатил, было мое.

Я прижала ладонь к серому ободку на запястье. Он был теплее, чем обычно. Не от боли. От того, что кто-то в этом доме впервые за долгое время решился назвать меня вслух.

Это ничего не меняло. Но я впервые поняла, что молчание здесь будет стоить мне тела.

Я осталась в кладовой одна. Нина убежала за второй коробкой, и в тишине стало слышно, как где-то под полом, в подвале у источника, капает вода в медный таз. Ровно, терпеливо, как будто этот дом все еще умел считать минуты.

Я подошла к полке, где стояли подписанные мешки, и проверила рукой. Сухие корни, черемица, шалфей, что-то горькое, рассыпчатое, без подписи. Я вытащила мешок, понюхала. Полынь. Пересушенная, прошлогодняя, но крепкая. Сойдет для припарки, если у кого-то из слуг к вечеру разныются суставы. Я ссыпала горсть в глиняную миску и прижала к себе.

Мне нужны были руки. Не его имя, не его серый след, не его духи на воротнике. Мне нужны были руки, чтобы перебрать зелья, перевязать чью-то рану, сварить отвар, который не даст Брину кашлять кровью до утра. Только тогда я перестану быть серой тенью у стены, и тогда, может быть, кто-нибудь снова назовет меня вслух без того, чтобы у него дернулась щека.

Я сняла фартук, повесила на гвоздь, закатала рукава. Под подкладкой лежали рецепты для Майры, сложенные вчетверо. Я развернула один. «Отвар от лихорадки: мать-и-мачеха, две щепоти; ива, полоску коры; мед, ложка на чашку. Кипятить не больше минуты, иначе мед станет ядом». Почерк мой, но писала я это дома, в кухне Весов, где пахло подгорелым пирогом и мамиными руками. Я сложила листок обратно, прижала к груди и закрыла глаза.

Шаги раздались у двери, и я убрала рецепт под фартук прежде, чем обернулась.

Это был Олтон Грей. Он вошел без стука, как человек, который имеет право входить без стука, остановился у порога и посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Тебя зовут в архив, — сказал он. — Инспектор ждет.

Я вытерла руки о тряпку.

— Я знаю.

— Не за тобой, — поправил он себя. — За обедом упал конюх, Брин. Кашляет кровью. Лорд приказал подать ему отвар из твоей кладовой. Не из замкового погреба. Из твоей.

Сердце у меня ушло вниз и тут же поднялось. Брин. Я варила ему отвар утром, но дала через Нину, без своего имени, и думала, что обойдется. Не обошлось.

— Сколько крови? — спросила я.

Олтон помолчал.

— Полный платок. Дара Сейд уже там. Она привезла свою настойку, хочет лечить сама.

Я стянула фартук, повесила обратно и пошла к двери. На пороге остановилась.

— Если я пойду к нему, — сказала я, не оборачиваясь, — и она будет там, и лорд будет там, и инспектор будет там, что я скажу, когда меня спросят, почему я его лечу?

Олтон ответил не сразу.

— Правду, — сказал он наконец. — Что ты серая невеста и по договору обязана варить лекарства для слуг и лорда. Больше ничего.

Я кивнула и вышла.

Коридор пах холодным камнем, подгоревшей кашей и чужими духами. Я шла быстро, прижимая к себе коробку с мешками, и считала шаги. От кладовой до конюшни двадцать семь шагов. Я знала, потому что ходила этой дорогой трижды в день.