Александр Витальиев – Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени (страница 6)

Я подала. Горчичница была серебряная, холодная. Мои пальцы оказались в пяди от руки Ровены. На ее запястье блеснул браслет — тонкий, серебряный, с гербом рода Тарвена. Герб был мой. Я носила его три года. Теперь он сидел на чужой руке.

Боль в запястье стала резкой, и я поняла, что договор почуял то, чего я не могла сказать вслух. Тарвен тоже почувствовал — я видела, как он сжал челюсть и побелели пальцы на кубке. Он не посмотрел на меня. Посмотрел на браслет, и в его взгляде было что-то такое, от чего мне стало хуже, чем от самой Ровены.

Советник Роэн отпил вина.

— Три дня, лорд. Инспектор будет здесь через три дня. Успеете подготовить реестр?

— Успею.

Обед тянулся долго. Я стояла у стены, опустив глаза. Когда лорд встал и увел Ровену к окну, советник подозвал меня жестом.

— Ты, серая. Подойди.

Я подошла.

— Мне доложили, ты умеешь варить отвары. Это правда?

— Да, господин советник.

— У меня в предместьях есть вдова-травница, Тиса. Она тоже умеет. Если к приезду инспектора кто-то из слуг сляжет, я хочу знать, что в замке есть кому его поставить на ноги. Ты понимаешь, о чем я?

Я понимала. Он проверял, на что я гожусь кроме подачи хлеба.

— Понимаю, господин советник. Справлюсь.

— Тогда живи, серая. И помни: молчание — это тоже золото. Только тратить его надо уметь.

Я спускалась медленно, считая ступени. Двадцать две. На третьей скрипнула половица, и я запомнила где. На двенадцатой повеяло холодом из бокового коридора — дверь в ледник была приоткрыта, на пороге стоял мальчик в замасленной куртке, лет десяти, с глиняной миской в руках. Он кашлял так, что плечи вздрагивали.

Я остановилась.

Он увидел меня, миску прижал к груди, как будто я могла отнять.

— Ты кто? — спросил он сипло.

— Травница, — сказала я. — Ты кашляешь третий день?

Он замотал головой, но тут же закашлялся снова, и на миску упала капля крови. Я шагнула к нему. Он отступил, споткнулся о порог, упал бы, но я успела подхватить миску и его локоть. Он был легкий, как мешок с тряпьем.

— Садись, — сказала я. — Где болит?

Он показал на грудь, под ребра. Я положила ладонь. Под рубашкой кожа горела, и я почувствовала, как под пальцами ходит что-то рваное, неровное. Не просто кашель. Это была та болезнь, которую в наших краях зовут сухой хрипотой, и если ее не поить отваром, она ест легкие изнутри.

— Как тебя зовут?

— Брин, — сказал он.

Я выпрямилась. Брин. Тот самый, которому Олтон велел носить котлы и которому я еще утром собиралась отдать черный ключ от кухни. Значит, ключ у него. Я забыла. Мне стало стыдно: я думала о Майре и забыла о мальчишке, который стоит здесь с миской каши и кровью на губе.

— Ключ у тебя? — спросила я.

Он сунул руку за пазуху, вытащил черный ключ на грязном шнурке. Протянул мне не глядя.

— Я не потерял, — сказал он хрипло. — Я его никому не показывал.

Я взяла ключ, нагретый его телом, и надела себе на шею поверх черного ключа Тарвена. Два ключа легли рядом — мой рабочий и мой позорный. Я подумала, что так теперь и буду ходить: с двумя замками на груди, от кухни и от собственного мужа.

— Брин, — сказала я. — Иди за мной.

Я повела его в ледник, усадила на перевернутое ведро, достала из кармана передника тряпицу с остатками мази от кашля. Ее я варила утром для матери, но мазь была простая, мед с чабрецом и свиным жиром, она годилась и ребенку. Я намазала ему грудь тонким слоем, он сидел тихо, только сопел, и я чувствовала, как под моими пальцами его ребра вздрагивают от каждого вдоха.

— Завтра, — сказала я, — придешь в кладовую у кухни. Я буду там с утра. Принесу отвар. Будешь пить три раза в день, пока кашель не пройдет.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— А если не пройдет?

— Пройдет, — сказала я. — У меня проходит.

Я вытерла руки о передник и пошла к источнику. Брин потащился следом, не отставая, как тень. Я не стала его прогонять.

У двери в подвал я остановилась и прислушалась. Голоса шли сверху, из кабинета над источником. Тарвен говорил ровно, без повышения, я слышала каждое слово, потому что каменный пол здесь был тонкий, а свод низкий, и голоса падали в подвал как вода.

— Олтон, — сказал Тарвен, — сколько у нас серебра до конца квартала?

— Сто двадцать крон, милорд, — ответил Олтон. — Из них шестьдесят — долг лорду Дарену за аренду мельницы. Двадцать — жалованье страже. Десять — кухарке и слугам. Остальное на хозяйство.

— А если я женюсь?

— Если вы женитесь на леди Ровене, милорд, совет возьмет на себя половину долга. Это пятьдесят крон. Останется семьдесят, из них тридцать — ваша доля перед короной за постой инспектора.

— А если не женюсь?

Тишина. Я слышала, как Олтон переложил перо из руки в руку.

— Тогда совет потребует от вас отчета о серебре и о печати на источнике. Они считают, что источник — мужское наследство, и серая невеста не имеет к нему доступа. Если вы не женитесь до конца месяца, они вызовут Лин Кейт досрочно.

— И что сделает Лин Кейт?

— Опечатает источник, милорд. И запретит серой невесте варить отвары. А без отваров замок за неделю встанет. У нас четверо больных, двое из них дети.

Я закрыла глаза. Значит, у меня не неделя, как говорил Роэн. У меня месяц, и каждый день — торг между Тарвеном, который хочет жениться на Ровене, и советом, который хочет женить его на Ровене, и мной, которая варит отвары на кухне без печати и без имени. Если совет закроет источник — Брин умрет через месяц. Если я не выйду замуж за лорда с печатью — Майру заберут за долг.

Я открыла глаза. Брин стоял рядом, прижав миску к груди, и смотрел на дверь в подвал.

— Ты слышал? — спросила я.

— Я слышу все, — сказал он просто. — Я под котлом сижу, когда они говорят.

Я села на ступеньку. Он сел рядом, на нижнюю, подобрал ноги. Я слышала, как наверху Тарвен отодвинул стул и подошел к окну, и как Олтон закрыл книгу.

— Брин, — сказала я, — если тебя спросят, что я тут делала, что скажешь?

Он подумал.

— Что вы дали мне мазь.

— И все?

— И что я обещал прийти завтра.

Я кивнула.

— Иди спать, Брин.

Он встал, отряхнул колени и ушел, шаркая ногами по камню. Я осталась сидеть на ступеньке. Наверху замолчали. Я подумала, что Тарвен сейчас стоит у окна и смотрит во двор, и думает, жениться ему на Ровене или нет, и в обоих случаях он платит серебром, которого у него нет, а в первом — еще и мной.

Я поднялась, спустилась к источнику, открыла черный ключ Тарвена и вошла. Каменный свод был низкий, я могла коснуться его рукой. Вода в источнике стояла ровно, без ряби, и я видела на дне медную монету, которую бросил кто-то из слуг на счастье. Я зажгла свечу, достала из кармана передника тетрадь, ту самую, в которой утром написала «Майра. Долг. Срок. Цена», и перевернула страницу.

На чистом листе я вывела сверху: «Источник. Больные. Срок». Под этим написала столбиком: «Брин — сухая хрипота, месяц без отвара — смерть. Кухарка Зина — кашель с кровью, две недели без отвара — смерть. Стражник у ворот — лихорадка, десять дней без отвара — смерть. Дочь кухарки — ожог, три дня без мази — смерть».

Я подумала и добавила снизу: «Если совет закроет источник — все четверо умрут. Если совет разрешит мне варить — все четверо выживут. Если я выйду замуж за лорда с печатью — совет разрешит. Если нет — закроет. Значит, брак с Тарвеном — не позор, а лекарство. Цена лекарства — Майра, которую я уже отдала. Значит, цена лекарства — я сама».

Я закрыла тетрадь, спрятала за камень у источника, подальше от чужих глаз, и поднялась наверх. В коридоре было пусто, только в конце, у окна, горел огонь. Тарвен стоял там, спиной ко мне, и смотрел во двор. На стекле отражалась его тень, и я видела, что он не снял серый сюртук, хотя уже поздно, и что на его руке, на одном уровне с моим ободком, темнеет красная полоса.

Я подошла. Он не обернулся, но плечи его чуть опустились, как будто он ждал меня и теперь мог не держать спину.

— Милорд, — сказала я.