Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 9)

Дом Вельт стоял на пригорке, кривой, обросший сиренью, с покосившимся навесом над крыльцом. Я узнала его раньше, чем увидела трубу. Из трубы тянулся дым, жидкий, ленивый, и я поняла, что мать уже сварила свой утренний отвар. Она всегда варила его сразу, как только просыпалась, и всегда с тем же расчетом: чтобы хватило на меня, если я приеду.

Я сошла у калитки, поблагодарила возницу монетой и постояла, пока повозка не скрылась за поворотом. Потом вошла.

В кухне пахло печным дымом, подгоревшей кашей и старым деревом. Мать стояла у стола, спиной ко мне, и резала хлеб. Я увидела ее руки — сухие, в мелких порезах, с тем же перстнем на правой руке, который я помнила с детства. Она не обернулась. Она знала, что я приехала, потому что я всегда приезжала в одно и то же время, если приезжала вообще.

— Здравствуй, мама, — сказала я.

Она положила нож, вытерла руки о передник и только тогда повернулась. Глаза у нее были мои, серые, в глубоких морщинах, и я увидела в них то, что не хотела видеть. Не жалость. Расчет. Она смотрела на мою корзину, на пятно под рукавом, и считала.

— Садись, — сказала она. — Есть будешь?

— Буду, — ответила я. — Потом разговор.

Она кивнула и поставила передо мной тарелку с кашей, ложку и кружку отвара. Я села, и стул подо мной скрипнул, как живой. Я ела медленно, чтобы она не спрашивала, зачем я приехала, пока я не закончу. Она ждала, стоя у печки, и молчала. Это было ее оружие — молчание, которым она давила лучше любого окрика.

Я доела, отодвинула тарелку и положила руки на стол. Левую она тотчас накрыла своей, и я почувствовала, как печать под рукавом дернулась, как живая.

— Покажи, — сказала она.

Я подвернула манжет. Она увидела бурое пятно, вспухший знак, и я видела, как побелели у нее костяшки пальцев. Она не закричала, не заплакала. Она сжала мою руку так, что мне стало больно, и отпустила.

— Значит, правда, — сказала она. — Не разводят.

— Не разводят, — ответила я. — Пока совет не отменит запись сам, печать не отпустит.

Она села напротив, и я заметила, что она постарела за эти полгода. Не поседела, а словно выцвела. Под глазами лежали тени, и руки у нее дрожали, когда она налила себе отвару.

— Я привезла показать, — сказала я и достала из корзины сверток. Потом достала из-под подкладки страницу. — Тут детская рубашка и страница из договора.

Мать взяла рубашку первой. Она развернула ее медленно, как будто боялась, что ткань рассыплется. Потом поднесла к свету, и я увидела, как она прочла герб. Он был крошечный, вышитый у ворота тонкой серебряной нитью, и она узнала его раньше, чем я успела сказать.

— Это моя работа, — прошептала она. — Я вышивала. На приданое.

— Я знаю, — сказала я.

Она положила рубашку на стол и взяла страницу. Читала она долго, шевеля губами, и я видела, как у нее менялось лицо. Сначала стало пустым, потом каменным, потом таким, каким я его никогда не видела. Злым. Мать у меня не злилась. Она обижалась, жалела, шептала молитвы, но не злилась. Сейчас она злилась, и от этого страшно стало мне.

— Значит, ребенок был, — сказала она наконец.

— Был, — ответила я. — И они это знали. И совет это знал.

— А Лита?

— Литу они через месяц сошлют в полевой лазарет, если я не вернусь и не выпрошу у Дарвена поручительство. Объясни мне, мама, почему я должна выпрашивать.

Она встала и подошла к кухонному шкафу. Я слышала, как она открыла дверцу, как звякнула жестянка, как она вынула коробку и поставила на стол. Коробка была старая, обитая по углам медью, и я знала в ней каждый предмет. Там лежало мое приданое, там лежали документы на дом, и там лежала детская рубашка — другая, моя, которую мать вышивала для меня двадцать лет назад.

— Не выпрашивать, — сказала она и села обратно. — Вернуться как человек, без которого лечебница сгниет. Ты это умеешь.

Я почувствовала, как у меня сжалось горло, и отвернулась к окну. За окном сирень качалась от ветра, и я считала ветки, чтобы не заплакать. Я насчитала семь.

— Я вернусь завтра, — сказала я. — Сегодня ночью переночую у тебя, а утром поеду обратно. Мне нужен чистый лист и твоя печать. Я напишу Дарвену условия сделки и положу на стол в лечебнице, чтобы совет увидел утром. Без подписи, просто бумага. Пусть он сам решит, подписывать или нет.

— А если не подпишет?

Я посмотрела ей в глаза.

— Тогда я увезу Литу к Соль, в деревню, и мы будем жить там. Без рода Каэрн, без печати, без лечебницы. Печать меня не отпустит, но Соль умеет снимать жар.

Мать накрыла мою руку своей, и печать под рукавом стихла, как будто мать ее пригасила. Я не знала, что так бывает. Я отвернулась снова и пошла к лестнице. Мне нужно было в комнату, где пахло старыми травами и моим детством. Мне нужно было сесть и написать Дарвену письмо, в котором не будет ни слова о любви.

Комната пахла старыми травами и моим детством, и я села за стол, на котором еще стояла моя чернильница из обожженной глины. Свеча оплыла с одного бока и застыла янтарной коркой. Я разложила перед собой чистый лист, мамин перстень-печатку, перо и корзинку с углем. Думать надо было короткими строчками, иначе перо начнет писать то, чего я не хочу.

Я обмакнула перо и вывела сверху: «Условия». Без обращения. Без «милорд», без «сударь», без «Дарвен». Просто «Условия», и пусть он сам прочтет между строк все, что я о нем думаю.

Первый пункт был про лечебницу. «Ключ от лечебницы, переданный из рук главы рода, с правом проверять реестр, перевязочную, кухонный склад и восточную кладовую по средам и субботам. Право на подпись под расходом трав и ткани. Без права продавать остатки на сторону». Я писала медленно, выводя каждую букву, и слышала, как внизу мать греет воду. Второй пункт был про Литу: «Подмастерье гильдии Эрнвуда Лита Вельт получает направление сроком до конца седмицы, с правом выхода в город и правом практики в лечебнице замка под присмотром Марты или меня». Я подчеркнула «или меня» дважды. Третий пункт был про совет: «Совету не входить в лечебницу без моего ведома. Никаких проверок, никаких ревизий без вызова. Лечебница — не реестр рода, лечебница — моя работа». Я усмехнулась собственному слову «моя» и не стала его вычеркивать.

Снизу скрипнула лестница. Мать несла вторую свечу и кружку с отваром, от которой пахло мятой и полынью. Она поставила кружку у моего локтя, заглянула в лист и ничего не сказала. Только кивнула и вышла, тихо притворив дверь. Я знала, что она не одобряет тон, но и не осудит. Она слишком хорошо понимала цену бумаги без подписи.

Я дописала четвертый пункт, самый короткий: «Без права требовать от меня ночей в замке. Спальня — гостевая, в западном крыле. Ключ у меня». Пятый пункт я вывела отдельно, потому что он был про деньги: «Эконом Бран возмещает восемнадцать серебряных за шесть склянок настойки от лихорадки, списанных Лоттой по его просьбе. Расписка при Торисе, до заката». Я перечитала написанное, и у меня защипало в глазах от света свечи, а не от слез. Я знала, что последний пункт Дарвен не подпишет. Он не любит, когда его эконома выставляют перед дядей. Пусть не подписывает. Пусть задумается, откуда я узнала про настойку.

Внизу хлопнула дверь. Я замерла и прислушалась. Шаги были легкие, торопливые, и я узнала их раньше, чем дверь открылась. Лита вошла босиком, в мокром от росы платье, с царапиной на левой щеке, и остановилась у порога. На щеке запеклась кровь, и я видела, что она ее не смывала нарочно, чтобы я заметила.

— Ты уже написала? — спросила она, глядя на лист.

— Почти, — ответила я. — Сядь.

Она не села. Она подошла ближе, наклонилась над столом, и я почувствовала запах речной воды и лошадиного пота. Она где-то бегала ночью, и от нее пахло так, будто она переплывала ручей.

— Это для него? — спросила она, не дождавшись моего ответа.

— Это для замка, — сказала я. — Для лечебницы.

Она усмехнулась, и усмешка у нее вышла точь-в-точь как у Дарвена, когда он говорил мне о «порядке в доме». Я отложила перо и повернулась к ней.

— Покажи щеку, — сказала я.

Она подставила щеку, и я увидела, что царапина неглубокая, но грязная. Я смочила уголок полотенца отваром из кружки и промокнула рану. Лита поморщилась, но не отстранилась.

— Соль меня звала к себе, — сказала она вдруг.

Рука у меня дрогнула. Я промокнула еще раз, чтобы не выдать лица.

— Зачем?

— Она сказала, что у нее видение. Что в замке скоро будет «общий обед». Что за стол сядет тот, кто сейчас стоит у ворот.

Я перестала промокать. «Общий обед» — это было слово из устава Каэрнов, которым они называли примирительный пир после ссоры. Когда глава рода и его брат, или муж и жена, садились за один стол при свидетелях и ели из одной миски. После такого обеда ссора считалась закрытой, и отказаться от него без причины означало навлечь на себя позор.

— Соль не могла этого видеть, — сказала я. — Она не бывает в замке.

— Она сказала, что в замок придет тот, кто стоит у ворот, — повторила Лита. — И что я должна быть рядом, когда он сядет.

Я отложила полотенце и посмотрела сестре в глаза. У нее были мамины глаза, серые, глубокие, и в них стоял тот же расчет, что и у матери, когда она ставила передо мной тарелку. Лита не хотела ехать к Соль. Лита хотела остаться в замке, где ей дадут платье из восточной кладовой и ключ от комнаты с окном на кряж.