Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 8)

«Госпожа Вельт. В реестре родов записано, что в ночь на четырнадцатое число месяца Ворона из хозяйственной кладовой было выписано два фунта аконита и один фунт чемерицы. Запись сделана от имени лекаря. Аконит не применяется при живом плоде. Чемерица применяется для остановки родов. Если вы поймете, что это значит, я прошу вас сжечь эту записку. Ланн».

Я перечитала дважды. Чувствовала, как под ремешком корзины медленно разгорается тонкая полоска тепла, не боль, не волдырь, просто тепло, как будто печать услышала мое имя и ответила.

— Дарвен, — сказала я, — ты это прочитал.

— Да.

— И ты принес это мне.

— Да.

Я посмотрела на него. Синяк у рта уже почти сошел, но новый, на запястье, был свежий, и я подумала, что он, наверное, ударил кулаком по стене после того, как прочитал. У него было такое лицо, какое бывает у мужчин, когда они узнают, что их использовали не как мужа, а как печать в чужом договоре.

— Кто выписывал аконит, — спросила я.

— В записке стоит подпись лекаря. Лекарь у нас был один, Горт, он умер прошлой зимой.

— Тогда кто подделал его подпись.

Дарвен не ответил. Он смотрел на мою руку, на которой лежала записка, и я видела, как он считает про себя. Потом сказал:

— Я не подписывал выписку. Я был в отъезде.

— Значит, совет.

Он кивнул, очень коротко, не глядя на Теона, но как будто через стену.

Я сложила записку обратно вчетверо и убрала в корзину поверх трав, не под подкладку. Потом подумала и переложила под подкладку, к подмененной странице договора. Две бумаги легли рядом, и я почувствовала под рукой, как у меня сжимается горло.

— Дарвен, — сказала я, — если я предъявлю это совету, Торис скажет, что я подделала записку.

— Поэтому я принес ее сам, — ответил он. — При свидетеле.

Тут он впервые посмотрел на Теона. Не как на кузнеца, не как на человека при доме. Как на свидетеля. Теон выпрямился у стены, и я видела, как у него побелели костяшки на сжатых кулаках, но он не сказал ни слова. Он не умел говорить при Дарвене, и от этого молчания в маленькой лечебнице стало тесно.

— Теон, — сказала я, — ты слышал, что он сказал.

— Слышал, — ответил кузнец.

— Тогда повтори совету, если спросят.

Он кивнул. Дарвен отвернулся и пошел к двери, и я видела, как он идет тяжело, не так, как ходят люди, которые хотят уйти, а так, как ходят люди, которые не знают, куда поставить ноги. У двери он остановился, не оборачиваясь.

— Я буду на совете до тебя, — сказал он. — Если что-то пойдет не так, я уведу их разговором.

— Куда уведешь, — спросила я, — если они не захотят.

— Уведу, — повторил он и вышел.

Я послушала, как его шаги стихают в коридоре, и села обратно на табурет. Левое запястье грелось ровно, и я впервые не стала проверять, не вздулся ли волдырь. Просто сидела и ела холодную кашу, пока Теон стоял у стены и молчал, и это молчание было мне нужно больше, чем любое обещание.

Я положила записку сушиться, потом сложила вчетверо и убрала в корзину под подкладку. Не ему. На стол в кабинете. Он найдет, когда будет один. Мне не нужно было видеть его лицо, когда он прочтет. Мне нужно было, чтобы у него не было повода сказать «я не знал».

Левое запястье грелось ровно, тонким теплом, не болью. Печать не возражала, пока я занималась своим делом. Она возражала, когда я чувствовала на себе его взгляд через три стены.

Я задула свечу и легла на узкую койку в углу, прямо в платье. Корзину поставила у изголовья, обхватив медную пряжку рукой. Если ночью кто-то войдет, я услышу, как звякнет пряжка, раньше, чем скрипнет дверь. Это было мое место, и я больше не собиралась его отдавать.

Глава 4. Общий обед

Я положила бинт на каменный стол, и запах полыни ударил в нос сильнее, чем нужно. Слух ходил по замку третий день, и от него несло так, будто кто-то забыл на кухне мокрую тряпку. Лечебница пахла мятой и дымом, дверь была приоткрыта, и я слышала шаги Брина в коридоре. Он таскал воду с утра и не сказал мне ни слова. Сейчас я разложила на полке три банки с мазью от ожогов и считала про себя, чтобы не сорваться на крик.

Утром у ворот стоял Ивар с перевязанной рукой, мальчишка из кузни. Он обварил запястье кипятком, кожа слезла полоской, и я уже знала, что без чистой повязки ему до вечера не дотянуть. Я подозвала его, он вошел, не поднимая глаз, и сел на табурет у стены. Я разрезала старый рукав его рубахи, смочила ткань холодным отваром ромашки и приложила к ожогу. Он дернулся, но руки не отнял.

— Дыши, — сказала я. — Больно будет до ночи.

Он кивнул, и я заметила, что у него на шее, под воротом, темнеет синяк, похожий на отпечаток чужого кулака. Я не спросила, кто поставил. Знала. В замке сейчас так: кто не успел встать у стены, того прикладывают о стену.

Дверь открылась шире, и я почувствовала, как из коридора тянет чужими духами. Инара. За ней стояла Лотта с подносом, на подносе стоял кувшин и две чашки. Я не повернулась. Я продолжала бинтовать руку Ивара, ровно, виток к витку, и ждала, пока она заговорит первой.

— Госпожа, — сказала Инара, и голос у нее был мягкий, как масло на горячей сковороде. — Мы принесли вам поесть. Вы с утра ничего не брали в рот.

Я промолчала, затянула узел на повязке и отрезала лишнее. Ивар встал, поклонился неловко и вышел мимо Инары, не глядя на нее.

— Спасибо, — сказала я Лотте, не Инаре. Лотта поставила поднос на стол и отступила. Инара осталась стоять у двери, и я почувствовала, как она смотрит мне на руки. Я не отвела взгляд.

— Я слышала, — сказала она, — что вы открываете прием для детей из деревни. По средам и субботам. В зале совета об этом уже говорят.

— Я открываю прием, — ответила я, — потому что лечебница должна работать, а не стоять пустой. Если совет хочет мне запретить, пусть пришлет бумагу с печатью. Не с пересудом.

Она улыбнулась, и улыбка у нее была как у кошки, которая видит, что мышь еще не добежала до норы.

— Бумага будет, — сказала она. — Дядя Торис сказал, что без одобрения совета ни одна гостья не распоряжается хозяйскими запасами. А вы распорядились: ткань, мазь, перевязка.

— Ткань выдала Марта по записке Дарвена. Мазь я сварила из своих трав. Перевязка — это моя работа.

Я подвинула к ней синюю тетрадь, которая лежала на столе, и открыла первую страницу.

— Вот реестр, — сказала я. — Каждая банка, каждый лоскут, каждый виток бинта. Подписано. Если совет хочет проверить, пусть пришлет проверяющего. Я работаю не из их сундука, я работаю из их дома.

Она посмотрела в тетрадь, и я увидела, как у нее дрогнули ресницы. Она не ожидала, что я отвечу не слезами, а счетом. Я закрыла тетрадь и положила руку поверх нее.

— Передайте дяде, — сказала я, — что у меня есть ключ от лечебницы. Не от его кармана. И что если он хочет забрать ключ, пусть пришлет Дарвена. Сам. Без вас.

Она отступила на шаг, и в глазах у нее мелькнуло что-то, что я не сразу разобрала. Не злость. Хуже. Уважение, смешанное с обидой. Она развернулась, и каблуки у нее стукнули по каменному полу два раза, четко, как удары молотка. Дверь закрылась. Лотта осталась.

— Госпожа, — сказала она тихо, — они хотят, чтобы вы уехали.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому я и еду к матери.

Я допила отвар, который она принесла, и поставила чашку на поднос. В коридоре послышались шаги. Я узнала их раньше, чем увидела: тяжелый шаг, от которого чуть подрагивала полка с банками, и запах дыма, холодного камня и тех же чужих духов, что только что стояли в дверях. Я не повернулась. Я знала, что если повернусь, он увидит, как у меня сжимается горло.

Он вошел, и я услышала, как он остановился у порога. Не подошел к столу, не сел. Стоял.

— Ты вернулась, — сказал он, и голос у него был тот самый, первого года брака, усталый и низкий, от которого у меня в груди что-то дрожало, как струна, натянутая слишком туго. — И заварила мазь.

Я не ответила. Я подняла с пола корзину, проверила, на месте ли подкладка, и пошла к двери. Мимо него. Близко, но не касаясь. Я почувствовала, как печать на запястье нагрелась, и кольцо под рукавом стало жечь. Я не остановилась.

— Ужин в общем зале, — сказал он мне в спину. — Совет хочет видеть тебя за столом.

Я дошла до поворота и только там остановилась. У меня дрожали пальцы. Я сжала их в кулак и пошла дальше, к выходу, к повозке, к матери, у которой в кухонном шкафу лежала коробка с документами, а в коробке — детская рубашка тонкого полотна с гербом Вельтов. Я должна была доехать до ночи.

Повозка тряхнула на колдобине, и я проснулась от собственного стона. Печать горела под рукавом ровным жаром, как утюг, забытый на столе. Я перехватила корзину покрепче, проверила ремень и прижала ее к животу. Под подкладкой лежала страница договора, и я чувствовала ее сквозь ткань, как маленькую кость.

Возница, молчаливый мужик в драной шапке, обернулся на мой стон и тут же отвернулся. Он не хотел знать, почему у бывшей жены лорда идет кровь из-под манжета и пахнет железом. У него были свои заботы: лошадь хромала на левую заднюю, и он придерживал вожжи так, будто нес живую рыбу.

Я допила воду из фляги, завинтила пробку и посмотрела на свои руки. Под ногтями темнела полынь, на левом запястье расплывалось бурое пятно, и я не стала его прятать. Если кто спросит, скажу, что порезалась о край корзины. Полуправда, которой здесь верят.