Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 7)

Я развернула. Это была копия старой записи из реестра, сделанная его рукой, ровной, без нажима. «Нерис Вельт, двадцать восемь монет, зима, кровь после родов». И ниже, другой рукой, торопливой и незнакомой: «выдано по списку лорда».

— Чья это подпись? — спросила я тихо.

Ланн показал пальцем на верхнюю строчку. На записи стояла подпись лекаря, который принимал у меня те самые роды три года назад, тот самый, что потом исчез из замка. Под «выдано по списку лорда» стояла другая подпись, мелкая, неразборчивая. Ланн обвел ее пальцем и показал на меня, потом на запись, потом на дверь кабинета.

Я поняла. Подпись под «выдано по списку лорда» была не его. Она принадлежала кому-то из старейшин. Это означало, что лекарь действовал не один. У него был заказчик.

Я сложила лист обратно, спрятала в тубус, тубус убрала под подкладку корзины. Ланн смотрел на меня, и я видела в его лице ту самую усталость, которая бывает у людей, слишком долго молчавших не по своей воле.

— Спасибо, — сказала я. — Ты понимаешь, что теперь будет.

Он кивнул. Потом написал на клочке бумаги, крупно, печатными буквами: «Не говори ему. Сначала проверь».

— Проверю, — ответила я. — Но если совет узнает раньше, чем я соберу остальное, ты первый уйдешь из замка. Я не смогу тебя защитить.

Ланн чуть улыбнулся, первый раз за все время, что я его знала. Улыбка была короткая, как вспышка. Он вышел так же боком, как вошел.

Я осталась одна. Корзина у моих ног стала тяжелее на одну бумажку и на одну правду. Теперь я знала, что лекарь, подписавший заключение о мертворожденном наследнике, работал не один. У него был заказчик из совета. Заказчик, чья подпись стоит под выдачей лекарств.

Это меняло все. Это значило, что совет не просто закрыл глаза на подмену. Совет заказал подмену. И если заказчик сидит в совете до сих пор, он знает, что я вернулась, и он знает, что я копаю.

Я заперла лечебницу, спрятала ключ и пошла к матери. Печать на запястье грелась ровно, почти по-дружески, как будто одобряла, что я наконец-то делаю правильную вещь.

Мать сидела на кухне у печки и кормила Литу пирогом с луком. Сестра была босиком, с расчесанными мокрыми волосами, и посмотрела на меня так, будто я вошла не в свой дом, а в чужой.

— Ты была у него, — сказала мать вместо приветствия. — В доме Каэрна.

— Я была в лечебнице, — ответила я. — Это разные вещи.

— Для совета это одно и то же, — мать подвинула мне тарелку с пирогом. — Садись. У меня есть полынь и счет.

Я села. Пирог был горячий, с тонкой корочкой, и пах так, как пахнет только в этом доме. Мать налила отвар, и мы молча пили, пока Лита делала вид, что читает письмо от подруги по гильдии.

— Они сказали, — начала мать, — что без рода Каэрн сестру через неделю переведут в полевые лазареты. Это значит, что она уедет на границу, в гарнизон, где зимой нет крыши, а лекарь один на сотню. Она там до весны не доживет, Нерис. Я не пугаю, я считаю.

— Я знаю, — сказала я. — Я сегодня получила направление для нее. С печатью главы рода. Срок до конца недели.

Мать поставила чашку.

— Значит, ты вернулась.

— Я вернулась в лечебницу, — поправила я. — Это разные вещи, мама. Я не простила. Я считаю.

— Торис вчера прислал записку, — сказала мать тихо. — Через мальчишку от кухарки. Спрашивал, выпила ли ты записку Ланна про аконит. Я не знаю, что это за аконит. Я не знаю, зачем ты глотаешь чужие записки. Но если совет узнает, что ключник тебе пишет, тебя выгонят.

— Пусть узнает, — сказала я. — Пусть узнает, что я считаю их реестр. Пусть узнает, что я знаю, кто подписал выдачу лекарств для моих родов. Пусть узнает, что у меня есть направление для Литы и ключ от лечебницы. Они думали, что я уеду. Я не уехала. Я вернулась первой.

Мать долго на меня смотрела. Потом встала, поцеловала меня в висок и налила еще отвару. Лита подняла голову от письма и впервые за вечер посмотрела на меня без расчета, а просто так.

— Ты сегодня будешь ночевать здесь? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Я сегодня буду ночевать в лечебнице. Утром у меня прием первой смены, а совет не любит, когда лекарь опаздывает.

Мать не стала спорить. Она знала, что если я решила, значит, посчитала. Я поцеловала сестру в макушку, взяла корзину и вышла в темноту.

Корзина глухо звякнула о косяк, когда я входила в лечебницу. Медная пряжка больно кольнула запястье, и я по привычке переложила ношу на другое плечо. Замок на двери оказался старый, ржавый на стыке, но ключ вошел ровно, с тем тихим щелчком, который я помнила по прежней жизни. Внутри пахло пылью, сухой травой и тем особенным каменным холодком, каким пахнут пустые комнаты, где давно не варили зелий. Марта уже поставила на стол свечу, и при ее свете я разложила тетрадь, достала чистый лист и начала писать.

«Дети из деревни. Прием по средам и субботам. Утром, пока Брин таскает воду. Если совет спросит, отвечу, что учу сестру Литу педиатрии. Это правда. Лита действительно будет учиться. Если совет пойдет против, это будет публичный спор. Пусть объяснят крестьянам, почему их детям нельзя перевязать обожженную руку. Я думаю, совет выберет тишину».

Теон пришел на рассвете, постучал в дверь лечебницы не кулаком, а костяшкой согнутого пальца, как стучал мой отец, когда не хотел будить мать. Я не спала, но голос мне пришлось вытащить из горла, в нем было слишком много ночи.

— Открыто.

Он вошел с двумя глиняными мисками, накрытыми чистой тряпкой, и с маленьким глиняным же кувшином, от которого пахло медом и чем-то горьковатым, наверное полынью. Поставил все это на край стола, не глядя на мою койку, не глядя на корзину у изголовья. Посмотрел на каменный пол, на полку с пустыми склянками, на огарок свечи, и я поняла, что он считает то же, что считала я.

— Я не за пирогом пришел, — сказал он, и голос у него был другой, не такой, как в зале у очага. Там он говорил с людьми, которые его не слышат. Здесь он говорил со мной. — Я пришел спросить, что ты будешь делать с детьми.

— Лечить.

— Лечить кого. Я про совет. Они не разрешат.

— Разрешат. Им придется объяснять матерям, почему не разрешили. Это стоит дороже, чем согласие.

Он кивнул, не потому что согласился, а потому что понял ход мысли. Я подвинула к нему чистый лист и огрызок карандаша, который нашла в ящике стола. Он посмотрел на них как на ножи.

— Зачем.

— Потому что у меня не хватит рук. У меня корзина, у меня печать, у меня совет послезавтра. У меня нет никого, кто умеет держать ребенка так, чтобы тот не дергался, когда я накладываю повязку. Ты умеешь. Ты держал Брина, когда ему снимали швы с обожженного плеча, и он не пикнул.

Теон медленно положил руки на стол. У него были широкие ладони, с въевшейся в кожу золой по линиям жизни, и я впервые подумала, что он, наверное, всю зиму провел у печи в кузнице. Не в замке, не при Инаре, не при Торисе. У своей печи.

— Я не пойду к совету, — сказал он.

— Тебе и не надо. Ты придешь в лечебницу в среду к третьему колоколу. Принесешь чистую тряпку и теплой воды. Если совет спросит, скажешь, что принес воду для матери с грудничком, который живет в твоем конце деревни. Это правда, если в твоем конце деревни есть мать с грудничком. Если нет, скажешь, что ошибся домом. Не ври, просто не договаривай. Совету хватит.

Он выдохнул. Я видела, как у него опустились плечи, и поняла, что он не хотел идти к совету не потому что боялся, а потому что не знал, как себя вести, если совет разрешит. Он всю жизнь был при доме, но не в доме. Ему проще было остаться при кузне.

— Я приду, — сказал он наконец.

— Тогда ешь. Это твое.

Он посмотрел на миску. В ней была та самая каша с луком, которую Лотта продавала на сторону, но сегодня без гнилой записки в книге. Я откусила хлеб. Хлеб был простой, без масла, и от него пахло печью и солью, и я подумала, что это, наверное, единственный кусок хлеба в замке, в котором нет политики.

Тут в коридоре послышались шаги. Не слуги, не Марта, не Брин. Походка была тяжелая, ровная, такая, от которой чуть подрагивает каменный пол. Я встала, не дожевав, и прикрыла корзину рукой. Теон поднялся тоже и встал у стены, между мной и дверью, не потому что хотел защитить, а потому что не успел придумать, куда деть руки.

Дверь открылась. На пороге стоял Дарвен.

Он был без сюртука, в одной рубашке с расстегнутым воротом, волосы мокрые после омовения, на левом запястье желтый длинный синяк, который я заметила вчера и не спросила. На костяшках правой руки содрана кожа до капли. Он посмотрел на меня, потом на Теона, и я видела, как у него чуть сузились глаза, но он не сказал ни слова про кузнеца у моей стены.

— Я принес записку, — сказал он, — не от меня. От Ланна. Он не мог войти сам.

Я протянула руку. Он положил на мою ладонь сложенный вчетверо лист, и его пальцы, холодные после умывания, на секунду задержались на моих. Я не отдернула руку, потому что у меня под рукой была корзина, а записку нужно было взять обеими руками, потому что она была сложена мокро от его пальцев и грозила развернуться. Он это понял и убрал руку.

Я развернула записку на столе, подвинув миску с кашей. Почерк был другой, не Дарвенов, не Ланнов. Я такой раньше не видела. Крупные ровные буквы, с нажимом на первой, как у человека, который пишет левой рукой по привычке.