Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 6)

Тишина стояла такая, что Лотта перестала стучать ножом по доске. Марта смотрела в пол. Дарвен подошел к столу и положил ключ рядом с книгой, медный, большой, с гравировкой рода на бородке. Не передал в руку, не коснулся. Кольцо звякнуло о дерево, и печать на моем запястье отозвалась короткой вспышкой жара под рукавом, но я даже не повела бровью.

— Подпись я пришлю, — сказал он. — На имя сестры, по твоему рецепту.

Я взяла ключ. Утром, когда я заходила в свою бывшую спальню в восточном крыле, печать не пустила меня за порог. Это была маленькая, очень понятная цена за то, чтобы вся остальная лечебница наконец ожила. Марта коротко выдохнула, будто давно держала дыхание, а Лотта неловко повернулась к плите спиной, словно прятала лицо.

Я положила ключ в корзину, под двойное дно, и сверху прикрыла пучком сухой мяты. Завтра на рассвете у меня будет направление для Литы, к вечеру счет на шесть склянок тинктуры, который я предъявлю Брану. Мать написала, что совет дал мне неделю на выезд, а потом закроет двери. Я вернусь первой.

Корзина глухо звякнула о косяк, когда я входила в лечебницу. Медная пряжка больно кольнула запястье, и я по привычке переложила ношу на другое плечо. Замок на двери оказался старый, ржавый на стыке, но ключ вошел ровно, с тем тихим щелчком, который я помнила по прежней жизни. Внутри пахло пылью, сухой травой и тем особенным каменным холодком, каким пахнут пустые комнаты, где давно не варили зелий.

— Так, — сказала я вслух, чтобы собственный голос помогал держать лицо. — Сначала окна.

Я открыла обе створки. С кряжа потянуло мокрой хвоей и снегом. Я вдохнула поглубже, проверяя, не поведет ли печать. Нет, на этот раз молчала. Видимо, довольна тем, что я наконец-то в своем месте. Марта уже стояла на пороге с ведром и тряпкой, а за ней маялся Ланн, ключник с восточного крыла, без слов, с коротким жестом. Он показал на полку, где по моей памяти стояли склянки с настойкой от лихорадки. Сейчас там была только пыль и сухая мышиная нора.

— Марта, — сказала я, — у нас сегодня будет три работы. Вернуть стеллажи к жизни, посчитать, что пропало, и составить направление для Литы в гильдию Эрнвуда. Без этого сестра до зимы не дотянет в полевых лазаретах.

Марта кивнула. Она не стала спрашивать, откуда я знаю про полевые лазареты. Она знала, что мать мне написала, и она знала, что эта мать всегда пишет правду, даже если от нее потом не уснуть. Я вытащила из корзины свою синюю тетрадь в кожаной обложке и положила на стол рядом со старой книгой дома.

Тетрадь была чистая, без герба, без родовой печати. В ней я собиралась писать только правду: сколько трав пришло, сколько ушло, кому, зачем и по чьему приказу. Если совет когда-нибудь захочет спросить, почему я опять в этом доме, у меня будет не слово против слова, а столбик цифр, вбитых в бумагу.

Ланн подал мне записку. Три строки, кривые, без подписи: «Из реестра пропала настойка от лихорадки, шесть склянок. Записано, что выдал эконом Бран по просьбе кухарки Лотты. Лотта списала их как гнилые». Я перечитала записку дважды и посмотрела на ключника. Он кивнул, один раз, тяжело, и отвернулся к окну, будто уже сказал лишнее.

— Значит, так, — сказала я. — Лотта сейчас у плиты, режет лук и делает вид, что ничего не знает. Бран на ярмарке в Каэрн-тауне, вернется к вечеру. Если я предъявлю ему счет до заката, он либо отдаст деньги, либо пойдет жаловаться в совет. Мне все равно. Марта, принеси реестр припасов за последний месяц, синюю тетрадь не трогай, это мой документ.

Марта ушла. Ланн задержался, постоял у двери, и я видела, что он хочет сказать что-то еще. Губы у него дрогнули, но он только постучал пальцем по косяку, словно передал привет, и вышел. Я слышала, как за дверью он тяжело, привычно выдохнул, так немые выдыхают после того, как стерпели чужой разговор.

Я села за стол и раскрыла синюю тетрадь. Первая строка: «Шесть склянок настойки от лихорадки, списаны Лоттой по просьбе Брана, числятся за лечебницей, на деле проданы на сторону». Число, цена за склянку три серебряных, итого восемнадцать. Ровно столько мать просила за два месяца пансиона Литы. Я приписала внизу мелко: «Совпадение». Потом подумала и взяла слово в скобки, чтобы потом не забыть, откуда оно.

За окном послышались шаги в коридоре. Я узнала эту поступь тяжелее, чем хотела признавать. Дарвен вошел без стука, и от него пахло дымом, чужими духами и холодным камнем. Я не подняла голову. Цифры в моей тетради требовали ровного дыхания, а он мог его сбить одним своим присутствием у стола.

— Под направлением стоит твоя печать, — сказал он и положил на край стола свернутый лист. — Срок до конца недели.

— Спасибо, — ответила я ровно. — Поставлю на полку, как только закончу реестр. Заодно припишу расход, чтобы совет видел, куда ушли деньги.

Он помолчал. Под его взглядом печать на левом запястье тонко потянуло вверх, к его ладони. Я машинально прижала руку к столбу стула.

— Ланн рассказал тебе про склянки, — сказал он не вопросом.

— Ланн, — ответила я, — рассказал мне то, что должен был рассказать по работе. Склянки списаны под твоей росписью в реестре Брана. Если Бран узнает, что я считаю его записи, он прибежит жаловаться Торису. Торис напомнит совету, что я гостья, и попросит меня не лезть в хозяйственные книги. Я отвечу, что лечебница это мое хозяйство, а не его. Тогда совет вспомнит, что без твоей личной печати под моим направлением Лита в гильдию не попадет. И вот мы с тобой там, где сейчас стоим, только уже втроем, с Торисом на подхвате.

— Ты снова торгуешься, — сказал он тихо. — Прямо как тогда.

— Тогда я торговалась за постель и за ключи от чуланов. Теперь за сестру и за реестр. Это дешевле, поверь.

Он отошел к окну и остановился у стеллажа, где по его росписи три месяца назад должны были стоять склянки с тинктурой. Я видела, как он посмотрел на пустую полку, и как у него дрогнул угол рта. Запах чужих духов от его ворота смешался с моими сухими травами, и у меня свело горло. Я отвернулась к тетради и дописала строку: «Шесть склянок, цена восемнадцать серебряных, заменить за счет Брана, либо за счет тех, кто их подписал».

— Бран заплатит, — сказал Дарвен, не оборачиваясь. — Я прикажу эконому вернуть долг до утра. Завтра деньги принесу тебе лично.

— Зачем тебе нести их мне лично? — спросила я, не оборачиваясь. — Ты можешь оставить у Марты.

Потому что если он положит передо мной деньги, его пальцы окажутся рядом с моими, и печать на мне отзовется. Это знала я. Это знал он. Это знал, наверное, и коридор за дверью, по которому сейчас тихо прошла Лотта. Я слышала, как она замедлила шаг возле лечебницы и прибавила его снова, у самой кухни.

— Чтобы совет видел, что я распорядился, — ответил он. — Бумагу положу на твой стол при Торисе. Он любит считать чужие деньги, пусть считает.

Я кивнула, не поворачиваясь. Он стоял у стеллажа, и запах его чужих духов все еще держался на моей полке. Я ждала, когда он уйдет. Не из страха, не из гордости, из обычного хозяйского расчета: пока его нет в лечебнице, я могу спокойно дописать в тетради имя того, кто их подписал. А имя там стояло, кривое, торопливое, Ланн его разобрал по буквам в своей записке, и оно совпадало с тем, что стояло в книге дома под росписью за выдачу шести склянок.

— Иди, — сказала я наконец. — Ланн наверху ждет тебя с ключами от кладовой. Если задержишься, он будет стучать пальцем по косяку, и весь дом решит, что у нас тут заседание.

Он хмыкнул, тихо, чуть хрипло. Почти по-человечески. Это была та интонация, которую я когда-то любила. Теперь она осталась чужим украшением на чужом голосе.

— До утра, — сказал он и вышел.

Я дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре, и аккуратно подняла свернутый лист с его печатью. Бумага была плотная, с водяным знаком рода, и от нее пахло его чернилами. Я положила лист под двойное дно корзины, рядом с медной пряжкой, и сверху прикрыла пучком сухой мяты. Потом вернулась к тетради и дописала внизу, на полях, кривым от злости почерком: «Подпись Дарвена на направлении Литы. Получена. Срок до конца недели. Следующее, вытрясти из Брана восемнадцать серебряных, пока он не побежал к Торису жаловаться».

За окном падал мокрый снег. Марта вернулась с реестром, стукнула ведром у порога и глянула на меня. Я кивнула ей и показала глазами на пустую полку. Она все поняла без слов. Мы принялись за работу молча, как делают женщины, которых разучили плакать по чужим заботам.

К вечеру я пересчитала все, что осталось от прежних запасов. Двенадцать рулонов сукна, восемь рулонов тонкой шерсти, четыре связки льна на бинты. Для приема детей из деревни этого хватит на восемь средних приемов, потом нужно будет либо ткать самим, либо идти к Марте за добавкой. Я знала, что добавка будет, потому что после того, как Инара выйдет от Ториса, совет начнет искать, к чему придраться, и ткань станет первой строчкой в их списке. Значит, к тому времени у меня должна быть готовая ведомость, где каждый лоскуток расписан.

Ланн появился перед закатом. Он вошел боком, как всегда, когда в комнате было слишком много света, и положил на край стола маленький кожаный тубус, перевязанный шнуром. Брин тут же подхватил ведра и вышел, не дожидаясь кивка. Когда дверь закрылась, Ланн развернул шнур и вытряхнул из тубуса сложенный вчетверо лист.