Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 5)

Печать горела всю дорогу. К рассвету боль стала такой, что я не могла держать вожжи, и возница забрал их у меня молча, без вопросов. Я откинулась на сиденье и смотрела, как светлеет небо над кряжем. Снег перестал, и в просвет между тучами выглянуло зимнее солнце, холодное и чужое, как лицо человека, которому ты когда-то верила.

Дом Вельт стоял на отшибе, у самой опушки, и от него пахло хлебом и дымом, как всегда, когда мать не ложится. Я сошла с повозки, и ноги мои не держали: печать забрала столько жара, что меня знобило, и плащ не спасал. Мать вышла на крыльцо, увидела меня, остановилась. Лита выглянула из-за ее плеча, и я увидела на лице сестры то, что боялась увидеть: не радость, не облегчение, а тот самый расчет, который я знала по совету Каэрнов.

Я подняла руку. Рукав сполз сам, и мать ахнула, а Лита побледнела. Печать на моем запястье была теперь не полоской, а знаком, вдавленным в кожу, как клеймо. Он горел ровным красным светом, и от него, казалось, идет пар, хотя на дворе был мороз.

— Он не отпустил, — сказала я. Это был не вопрос. Это был ответ на все, что мать хотела спросить и не решалась.

— Садись, — сказала она, и я впервые за этот день села туда, где меня ждали.

Внутри пахло пирогами и полынью. Мать усадила меня к печке, сняла плащ, увидела руку, закусила губу. Лита стояла в дверях, и я видела, как она смотрит на мое запястье, и понимала, что она уже прикидывает, что это значит для ее места в гильдии Эрнвуда.

— Мне нужно вернуться, — сказала я, глядя в огонь. — Не за ним. За вами.

Мать молчала. Лита переступила с ноги на ногу и спросила:

Печать не отпускала до рассвета. Я не спала — лежала на узкой кровати в своей прежней комнате, слушала, как мать ворочается за стеной, и смотрела, как красный отсвет на запястье пульсирует в такт сердцу. К полуночи жар спустился вниз, к ладони, пальцы свело, и я прижала руку к груди, чтобы хоть немного унять боль. Лита так и не легla. В щели под дверью я видела свет свечи в ее комнате и слышала, как она шелестит бумагой — пишет.

Утром мать разогрела вчерашний пирог, заварила полынь, поставила передо мной миску и села напротив. Я ела молча. Лита вышла из своей комнаты босиком, в ночной рубашке, и видно было, что она не спала: под глазами лежали тени, волосы она не собрала.

— Покажи, — сказала она вместо приветствия.

Я молча закатала рукав. Печать уже не горела, но знак стал четче, глубже, и кожа вокруг порозовела, как после ожога утюгом. Лита смотрела долго, потом подняла на меня глаза.

— Значит, совет все-таки не отвязал тебя, — сказала она. В ее голосе не было ни злости, ни жалости, только расчет, и от этого мне стало хуже, чем от боли. — Они вычеркнули твое имя, но магия знает другое.

— Я возвращаюсь, — повторила я. — Сегодня.

— Зачем? — Лита села за стол, намазала себе хлеб, откусила и стала жевать, глядя на меня. — Чтобы опять стоять в передней у дверей, через которые тебя выгнали?

— Чтобы ты осталась в городе подмастерьем у Эрнвуда, а не поехала в полевые лазареты, — сказала я. — Пока совету будет нужен мой род, тебе не тронут.

Мать поставила передо мной чашку. Руки у нее дрожали, и чашка звякнула о блюдце.

— Ты три года молчала про это, — сказала она тихо. — Почему сейчас?

— Потому что раньше я могла уехать. Сейчас не могу.

Лита перестала жевать. В глазах у нее появилось что-то, чего я не видела с детства: не обида, не страх, а та самая злость, которая была у меня самой, когда мне было шестнадцать и я впервые поняла, что дом — это не защита, а клетка.

— Ты будешь жить в замке его лорда, с печатью, которую нельзя снять, и думать, что делаешь это ради меня, — сказала она медленно. — А он снова будет решать, когда тебе войти и когда выйти.

— Он не будет решать, — ответила я и впервые за утро посмотрела ей в глаза. — Я буду решать. Я приеду, войду в лечебницу, открою прием для детей, отчитаюсь за каждую трату, и совет получит меня обратно не как опозоренную жену, а как человека, без которого их лечебница сгниет за зиму.

Тишина повисла над столом. Мать смотрела на свои руки. Лита — на меня.

— Он тебя не защитит, — сказала она наконец. — Ты знаешь это лучше меня.

— Я и не прошу его защищать, — сказала я. — Я прошу совет считаться со мной. Для этого мне не нужна его защита. Мне нужна его печать.

Лита отложила хлеб. Мать встала, убрала со стола, и я слышала, как посуда стучит в ее руках громче обычного. Потом она подошла ко мне, наклонилась и поцеловала меня в висок. От нее пахло хлебом и полынью, и этот запах стоил всех заверений, которые она не могла мне дать.

Повозка ждала у крыльца. Возница был другой — молодой, рыжий, с обветренным лицом; видимо, мать подняла кого-то из деревни. Я взяла корзину, положила в нее узелок с пирогами и села на сиденье. Лита вышла на крыльцо в наброшенной шубе, босая, и я впервые увидела, как она смотрит на меня не как на сестру, а как на чужую женщину, которую ей придется теперь носить в голове вместе со всеми условиями.

— Когда ты устроишься, пришли записку, — сказала она. — Мне нужен пропуск в город, а не слухи.

— Пришлю, — пообещала я.

Мать вынесла мне завернутый в тряпицу кусок козьего сыра и узелок с сушеной мятой — от лихорадки, если печать снова сорвется. Я взяла, сунула в корзину, и повозка тронулась. Лита стояла на крыльце, пока дорога не свернула к перекрестку, и только тогда я перестала оглядываться.

Обратный путь был короче — мать выбрала другого возницу, с лошадью резвее. Печать всю дорогу лежала тихо, как собака, которую не будили, и к полудню мы уже подъезжали к воротам Каэрна. Снег подтаял, с крыш капало, и стражники у ворот смотрели на меня так, будто я вернулась с того света.

Я сошла с повозки, поправила корзину на плече и пошла к замку. Мне нужно было пройти в лечебницу, оставить корзину, переодеться и до вечернего совета поговорить с экономом о реестре. В замке пахло дымом и мокрой шерстью, и я ступила на порог как человек, у которого есть цель, а не как гостья, которую впустили из милости.

— Как вернуться?

Я закрыла глаза и впервые за этот день позволила себе признать то, что знала с вечера: совет вынес мне приговор, бумага о разводе лежала в реестре Каэрнов, но печать спорила с бумагой, и в этом споре печать забирала меня первой. Я ехала к матери не за советом. Я ехала, чтобы на одну ночь стать снова дочерью этого дома, прежде чем снова стать чужой женой в чужом замке.

Утром я уеду обратно. Сейчас я сидела у печки и молчала, а мать молчала рядом, и это молчание было тем единственным, что за весь день не требовало от меня ни решения, ни цены.

Глава 3. Чужие духи

Книга дома лежала передо мной на кухонном столе, и на каждой странице кто-то дописывал число, спрятанное в общем столбце. Я вела пальцем по строке закупки тканей и видела, как между настоящими цифрами мелькают мелкие списанные суммы, а внизу стоит подпись эконома Брана. Рядом лежал мой собственный лист, я уже сутки складывала приход и расход по памяти, пока Марта сдержанно молчала у двери.

— Госпожа, — она кашлянула, — там лекарские крысы сожрали у нас шесть склянок тинктуры от лихорадки, а в книге записано, что они целы. Записаны в день, когда эконом уезжал на ярмарку в Каэрн-таун.

Я кивнула, не поднимая глаз. Шесть склянок по три серебряных монеты, это жалование Литы за два месяца в гильдии Эрнвуда, если считать плату за пансион. Мать прислала письмо с этим счетом вчера, и в письме стояла точная сумма, которую нужно внести до конца недели, иначе гильдия переведет сестру в полевые лазареты. Там зимой без крыши она до весны не дотянет.

Цифры в книге не сходились. Эконом Бран вел записи по памяти, как будто считал, что никто не полезет проверять. Я полезла. Между строк мелькала одна и та же подпись, Лотта, кухарка, которая продавала остатки пирогов на сторону и списывала их как гнилые. Лотта сейчас резала лук в углу, не глядя на меня, и я впервые видела, как она стыдливо держит нож.

— Ключ от лечебницы, — сказала я тихо. — Без него я не могу выписать сестре направление в гильдию. Там требуют не только плату, но и подпись лекаря дома Каэрн.

— Ключ у главы рода, — ответила Марта. — Или у совета большинством голосов. Старейшины соберутся после обеда.

Я закрыла книгу. Под моей ладонью осталась вмятина от страницы, где три дня назад чернилами было вписано одно число, а на следующий день другое, на полмонеты меньше. Ладонь горела. Печать на левом запястье уже не обжигала, а тянула, тонкой удушливой ниткой к той двери, за которой меня не ждали. Я прижала руку к столу и не стала трогать левое запястье.

В кухню вошел Дарвен. Мокрый плащ перекинут через руку, на воротнике запах дыма и холодной хвои. Он смотрел поверх моей головы, и это было почти вежливо. Старейшины хотели, чтобы он передал ключ лично, но одно касание к моей руке, и печать дрогнет по нему тоже, и весь дом узнает, что глава рода не отрезал узел.

— Нужна подпись, — сказала я, не вставая. — У меня в лечебнице сестра, гильдия требует направление. Без ключа я не могу зайти и выписать рецепт на ее имя.

— Совет после обеда, — повторил он.

— Совет мне откажет. Торис вчера вполне ясно дал понять маме, что без твоей личной печати под направлением Литу переведут в полевой лазарет.