Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 4)

Я не ответила. Я поднялась из-за стола, подошла к окну, за которым валил снег. На подоконнике лежала моя старая корзина трав — кожаный ремень стерся, медная пряжка позеленела, но двойное дно держалось. Я открыла его, вытряхнула засохший пустырник, который мать хранила с прошлой зимы, и убрала платок, которым перетягивала руку в дороге. Печать в корзине не отозвалась, и я впервые за день выдохнула спокойно: расстояние работало, пока я держалась от Каэрнов дальше, чем на полдня пути.

Из сеней потянуло холодом и голосом Литы. Младшая сестра вошла в кухню, как входила всегда — будто весь дом принадлежал ей по праву рождения, и я только одалживала место.

— Нерис, — сказала она, замерев в дверях. Плащ мокрый, волосы убраны небрежно, на щеке след от вчерашней то ли прыщика, то ли царапины. — Тебя выгнали?

— Меня вычеркнули.

— Это одно и то же.

— Нет, — ответила я, и у меня в горле впервые за этот день стало ровно. — Одно унижение, другое процедура. Тебя это различает.

Лита подошла ближе. Она выросла за лето, раздалась в плечах, и я вдруг увидела перед собой не девочку, которая просила у меня зашить рану, а девушку, которая считает, сколько дней осталось до первого сезона в гильдии. В ее глазах было то, что я видела у всех Вельтов в день свадьбы: голодная вера в то, что чужая удача когда-нибудь станет своей.

— Я уеду назад, — сказала я, и это прозвучало не обещанием, а решением, которое я уже приняла без нее. — Но с условием. Мне нужен ключ от лечебницы Каэрна. Не совещаться, не просить — получить. И мне нужно право выписать тебя в город к гильдии под мою ответственность. Не под ответственность рода.

Лита перевела взгляд на мать. Та отставила вторую чашку и кивнула: не мне, дочери.

— Считай, что тебе дали неделю, — повторила я слова Ториса, и они зазвучали в моем рту уже как срок, не как милость. — Если я вернусь без ключа, я вернусь за тобой, увезу в Вельт, и пусть род Каэрна сам объяснит гильдии, почему их опозоренная невестка не имеет права подписать поручительство за сестру.

Мать закрыла лицо рукой. Лита стояла прямая, злая, красивая той красотой, которую я когда-то унаследовала и потеряла вместе с фамилией. Я положила руку на корзину, почувствовала под ладонью холодок металла пряжки, и подумала: вот цена, которую я плачу утром, — ключ, право, сестра, браслет на столе. Вот цена, которую я плачу вечером, — корзина, печать, чужой дом, чужие глаза у дверей.

Я натянула чистый рукав поверх корки и пошла обратно к повозке. Снег валил гуще, лошадь фыркнула, возница натянул вожжи, и я впервые за этот день подумала не о том, как переживу возвращение, а о том, сколько раз еще смогу так уехать, пока печать не войдет в полную силу и не сожжет меня через одежду, через стены, через всю ту решетку, которую дом Каэрна выстроил вокруг моего собственного имени.

Ключ лежал у меня в корзине под двойным дном, потому что класть его в карман я не рискнула: ткань промокла бы, кожа бы остыла, и печать на запястье снова напомнила бы, что я везу чужое. Ключ от лечебницы Каэрна — железный, тяжелый, с гравировкой родового знака — я сняла с пояса Марты в первый же вечер после возвращения, когда та отвернулась к плите. Марта сделала вид, что не заметила. Это было частью нашей с ней сделки, которую мы никогда не произносили вслух: она не спрашивает, зачем мне ключ среди ночи, я не спрашиваю, почему она его носит не на поясе, а в кармане передника. Так устроены женщины, которые вместе пережили чужой дом: одна крадет чужое, другая отворачивается, обе делают вид, что это не кража, а порядок.

Я пересчитывала реестр лечебницы. Свечной огарок оплыл на треть, пальцы пахли чернилами и сухим шалфеем, за окном лежал тот мокрый снег, который к утру превратится в ледяную корку. Я вела тетрадь с первого дня возвращения: синяя обложка, кожаный корешок, без герба, без имени. На первой странице — столбцы: кто пришел, что выписано, что осталось в ящике, что ушло в кухню, что продано на сторону. Последний столбец я завела сама, потому что именно там обнаружила дыру, которую Бран заделал своей памятью.

Настойка пустырника. Дорогая, на винном спирту, для старческих сердец. По реестру — шестьдесят склянок за год. По факту — двадцать две. Остальные ушли в кухонный шкаф, оттуда — на ярмарку в Эрнвуд, оттуда — в карман Брану. Я пересчитала счета, нашла подмену и молча положила тетрадь на стол. Бран краснел до корней волос, пока я объясняла ему цифры. Он не спорил. Он знал, что я знаю. Это была не ссора, это была сверка.

Печать на запястье к вечеру притихла: видимо, расстояние до замка стало меньше, и она сочла, что я на своем месте. Я не была на своем месте. Я была в чужой лечебнице, в чужом халате, с чужим ключом в корзине, и дверь за мной закрыл не хозяин, а человек, который три года назад при всех назвал меня виновной.

Шаги в коридоре я узнала раньше, чем услышала имя. Дарвен Каэрн ходил так, будто пол перед ним должен сам расступиться, и каменные плиты послушно молчали. Он остановился у порога лечебницы, не вошел, оперся плечом о косяк. Свеча в коридоре бросала ему на лицо рыжий отблеск, и я впервые за этот день увидела, что у него синяк у рта — от совета, не от кулака.

— Ты считаешь, — сказал он. Не спросил.

— Я считаю, — ответила я, не поднимая головы. — И нахожу.

Он шагнул внутрь. Лечебница была маленькой, и в ней сразу стало тесно: он пах железом и холодной золой, я пахла чернилами и настоем коры, и эти запахи не смешивались, а спорили. Он посмотрел на тетрадь, потом на ключ у моего локтя, потом на мое запястье, где рукав был закатан до локтя, потому что в лечебнице жарко.

— Это мой ключ, — сказал он.

— Это ключ от лечебницы, — поправила я. — Я его взяла у Марты, потому что без него мне не открыть дверь, за которой я работаю на твой род.

— Ты работаешь не на род, — сказал он, и я услышала в его голосе ту интонацию, которую он всегда прятал за приказом. — Ты работаешь на сестру.

— Я работаю на сестру, — согласилась я. — Поэтому я считаю, а не торгуюсь.

Он подошел ближе. Я не отодвинулась, но и не подалась навстречу, и он остановился в шаге, как человек, который помнит, что между нами лежит не пол, а три года позора. Его рука поднялась — я видела это боковым зрением — и замерла на полпути к моему запястью.

— Покажи печать, — сказал он тихо.

— Нет.

— Нерис.

— Нет, — повторила я, и в голосе не было ни просьбы, ни мольбы, только то, что я носила в себе весь день: решение, принятое без него. — Я показала ее совету три года назад, когда меня судили. Теперь я ее не показываю никому.

Он опустил руку. Я перевернула страницу тетради и обмакнула перо. Свеча трещала, снег за окном ложился гуще, и между нами в маленькой лечебнице стояло то, что стоит между бывшими: не любовь, не ненависть, а молчание, которое слишком хорошо знает, о чем они не говорят.

— Завтра я выпишу Литe пропуск в город, — сказала я, не глядя на него. — Под мою ответственность. Совету скажешь сам.

Он кивнул. Я услышала, как он сделал шаг к двери, потом остановился.

— Я не забуду, — сказал он.

— Это твоя работа, — ответила я. — Не забывать.

Он вышел. Дверь осталась приоткрытой, и в щель потянуло коридорным холодом. Я закрыла тетрадь, положила ключ обратно под подкладку корзины и долго смотрела на пустую страницу, которую мне еще только предстояло исписать.

Я задула свечу и в темноте лечебницы услышала, как дом снова задышал. Это всегда начинается одинаково: скрипнет балка, осыплется зола в камине, и где-то внизу, под каменным полом, лязгнет цепь, к которой привязывают собак, когда в замке ночной обход. Я знала эти звуки наизусть, потому что три года назад засыпала под них, и три года назад же перестала считать их своими.

Печать на левом запястье к ночи разошлась. Сначала кольнуло в кости, потом пошло по венам вверх, к локтю, потом к плечу. Я закатала рукав и увидела то, чего боялась: знак рода Каэрн, который три месяца висел бледной полоской, теперь наливался красным, как свежий ожог. Кожа вокруг побелела, потом порозовела, потом пошла волдырями, и я впервые в жизни почувствовала, как магия рода бьет через ткань, через кожу, через мое собственное тело.

Я зажмурилась и прижала ладонь к груди. Жар шел волнами, и каждая волна была тяжелее предыдущей. В голове всплыло лицо Дарвена там, в лечебнице, час назад: его рука, замершая на полпути к моему запястью, его голос, когда он сказал «покажи печать», его глаза, в которых я не увидела приказа — только ту виноватую осторожность, которую он прятал за бровями, как другие прячут монеты в перчатке. Мне стало стыдно, что я не показала. Мне стало зло, что я вообще об этом думаю.

Повозка ждала у задних ворот. Возница был пожилой, молчаливый, из тех, кого дом нанимает для ночных выездов, когда нужно вывезти что-то, о чем утром лучше не вспоминать. Я положила корзину на сиденье, забралась следом и натянула плащ на обожженную руку. Возница тронул поводья, и лошадь пошла по подмерзшему снегу, хрустя, как по битому стеклу.

До дома Вельт было четыре часа пути. Я знала, что мать не ляжет, пока не услышит стук колес, и знала, что Лита тоже не ляжет, но по другой причине: она будет стоять у окна в своей новой блузке, в которой ходила на праздник урожая, когда совет вычеркнул меня из реестра, и смотреть на дорогу, чтобы первой увидеть, вернусь я или нет. Я надеялась, что она увидит меня раньше, чем я увижу ее глаза.