Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 3)

— Без приема крестьян я не согласна. Иначе я не открою лечебницу, и твоему реестру некого будет лечить.

Он откинулся на спинку кресла. Я видела, как у него двигаются желваки.

— Прием крестьян раз в неделю, по средам, с письменного разрешения главы рода, — сказал он наконец. — Я подпишу.

— И копия разрешения лежит в лечебнице, под стеклом, — добавила я.

— Под стеклом, — согласился он.

Я подвинула к нему чистый лист. Он взял перо, обмакнул в чернила и написал три строки. Почерк был твердый, ровный, без наклона. Такой почерк бывает у людей, которые привыкли подписывать чужие судьбы. Ничего, привыкнет подписывать мои.

Я взяла лист, положила в свою корзину поверх трав, не под подкладку, а сверху, чтобы любой, кто захочет проверить, видел: вот разрешение. Вот его рука. Вот цена, которую он заплатил за то, чтобы лечебница снова открылась.

— Утром, — сказала я, — я приду к тебе с реестром. Будет шумно. Будет грязно. Будут слезы эконома Брана, потому что он воровал, а я умею считать.

Я перевела взгляд на лист. — Я знаю, что ты умеешь считать, — сказал он.

— Тогда тем более.

Я повернулась к двери. У порога остановилась, потому что печать снова дернуло, и в этот раз больно. Не сильно, как иглой, но достаточно, чтобы я поняла: узел запомнил, что я в этой комнате одна, а он за столом, и расстояние между нами неправильное.

— Дарвен, — сказала я, не оборачиваясь. — Если ты тронешь Ланна, я увезу сестру и уйду. Печать пусть лопнет.

Я вышла, не дожидаясь ответа. В коридоре пахло хвоей и дымом, мне нужно было пройти мимо его спальни, мимо двери в восточное крыло, мимо лестницы, чтобы добраться до своей новой комнаты. Я считала шаги, чтобы не думать о том, что он сейчас сидит за моим реестром и впервые за три года видит, как много я здесь сделала.

В западном крыле было тихо. Марта ждала у двери с ключом и одеялом. Она не сказала ни слова, просто отперла дверь, посторонилась и положила ключ мне в ладонь. Ключ был теплый, как будто его держали в руках.

Я зашла, закрылась на замок, опустила корзину на пол и только тогда позволила себе опуститься на кровать. Печать ныла ровно, без вспышек, и я впервые за сутки почувствовала, что у меня есть стены.

Утром я открою реестр. Утром он увидит, сколько стоило его молчание. А сейчас я просто посижу тихо и подожду, пока рассвет перестанет быть моим врагом.

Глава 2. Печать на ладони

Ключница Марта положила связку на стол и отошла, не глядя в глаза. Три железных крючка, два медных и один серебряный с гравировкой рода Каэрн — мой ключ от лечебницы. Я знала его по царапине у бородка, которую сама оставила три года назад, когда совала ключ за пояс, не желая таскать кольцо на мизинце. Связка лязгнула о дуб, и у меня сжалось горло так, словно я три дня молчала.

— По уставу, — сказала Марта, и я услышала, как она подбирает слова из тех, что положено говорить при выдворении. — Бывшей жене ключей не положено. Совет решил.

Я не двинулась с места. Рукав платья был мокрым от снега, под ним кожу жгло, и я понимала, что стоит мне наклониться — кровь пойдет сквозь ткань. Не потому что я боялась вида, а потому что дом Каэрна и так знал о моем позоре больше, чем имел право.

— Я не возьму ключ, — ответила я, — если мне не дадут взамен право выехать.

Марта подняла голову. В первый раз за этот час она посмотрела на меня как на человека, а не на запись в реестре.

— Ты не выедешь, — сказала она тихо. — Я не пущу.

— Ты не ключница дома, Марта, ты ключница советской залы. Ты пустишь, если совет прикажет.

Она промолчала. В этом молчании я услышала все, что она не решалась произнести вслух: что совет приказал, и что Торис Каэрн лично расписался в книге выдачи ключей, и что ключ лежит на столе не как подарок, а как бумага о разводе. Я подняла связку, повертела в пальцах, и серебряный ключ оказался у меня в ладони. Тяжелый, холодный, с моей царапиной. Я положила его обратно.

— Не возьму, — повторила я. — Мне нужен мой, а не хозяйский.

В коридоре пахло воском, хвоей и чужими духами, которых я здесь раньше не слышала. Инара Каэрн — племянница королевского казначея, новая невеста лорда — шла мне навстречу с чашкой в руке, улыбаясь так, словно мы виделись вчера на рассвете, а не три месяца назад у алтаря, где ее поцелуй с Дарвеном при мне был лишь слухом. Улыбка у нее была мягкая, участливая, и я знала цену этой мягкости.

— Нерис, — сказала она, — совет решил по справедливости. Тебе дадут повозку и двадцать монет. Ты уедешь к матери, и дом Каэрна тебя не тронет.

Я не ответила. Запястье обожгло так, словно кто-то прижал к коже раскаленный браслет, и я сжала зубы. Не от боли — от ярости, потому что боль эта была не моей. Она была их, совета, Ториса, Инары, всех, кто сидел за длинным столом и голосовал за мой позор, даже не повернув головы в мою сторону.

— Печать на мне, — сказала я, и голос у меня был тихий, ровный, каким я говорю, когда хочу, чтобы собеседник сам договорил глупость. — Бумага совета не закрывает брак. Вы это знаете.

Инара моргнула. Улыбка осталась, но под ней впервые мелькнуло что-то живое — расчет.

— Магия не в счет, — ответила она. — Решает совет.

Тогда из-за угла вышел Дарвен. Не один — с Торисом, который нес под мышкой реестровую книгу, и с двумя старейшинами, которые выглядели так, будто не спали ночь. Дарвен посмотрел на меня, и я впервые за этот день увидела в его глазах не холод, а усталость.

— Ты вернулась, — сказал он.

Три слова. Голос у него был такой, каким он говорил со мной в первый год брака, когда мы еще не знали, как будем врать друг другу, и просто молчали рядом. У меня сжалось горло. Я не дала себе этой роскоши — замереть, вспомнить, поддаться.

— Я пришла за ключом, — ответила я. — Мне отказали.

— Ты пришла за ключом, — повторил Торис, раскрывая книгу на столе, — а уезжаешь с ожогом.

Он знал. Они все знали. У меня кровь пошла сквозь рукав, и Марта отвернулась к стене. Дарвен шагнул ко мне, и я увидела, как его рука дернулась к моему запястью — не помочь, а проверить, потому что печать была и на нем тоже. Я отступила на полшага.

— Не трогай, — сказала я. — Я уезжаю к матери. Мне нужна неделя.

— Неделя дана, — ответил Торис. — Но печать за это время войдет в полную силу.

Я кивнула. Повозка ждала во дворе, двадцать монет лежали в кошельке у Марты, и я знала, что без рода Каэрн мою сестру Литу через месяц сошлют в полевой лазарет, потому что поручительство за нее держал совет, а не я. Я взяла связку со стола — всю, не только свой ключ — и положила обратно. Один серебряный оставила.

— Это мой, — сказала я. — Остальные верну.

Во дворе пахло мокрым снегом, конским потом и железом. Я села в повозку, натянула рукав ниже, чтобы кровь не капала на сиденье. Печать на левом запястье пульсировала в такт сердцу, и я впервые за этот день поняла, что еду не к матери за советом, а за правом решить, возвращаться ли в дом, откуда меня только что вычеркнули.

Дорога от Каэрна до дома Вельт занимала полдня, если не увязать в раскисшей глине подъезда. Я успела трижды перетянуть рукав платка ниже запястья, пока кровь не пошла на подол, и дважды остановить повозку, потому что печать пульсировала так, словно под кожей била вторая вена. Лошадь всхрапывала, водитель молчал — ему хорошо платили за то, чтобы не задавал вопросов, и он свою работу знал.

У матери я сняла с пальца браслет развода, который Дарвен велел надеть в последний вечер в замке, и положила на стол. Тонкий, серебряный, с гербом Каэрнов — подарок на свадьбу, превращенный в ошейник. Мать посмотрела на браслет, потом на меня, потом снова на браслет. Седая, сухая, с тем же ртом, что и у меня, она молчала долго, и я знала, о чем она думает: что браслет вернулся в ее дом не потому, что зять расщедрился.

— Лита, — сказала я. — Что с ее поручительством в гильдии Эрнвуда?

Мать отставила чашку. Движение было таким аккуратным, словно она боялась, что я задену столешницу и фарфор расколется раньше, чем разговор.

— Без рода Каэрн, — ответила она, — совет гильдии передаст ее в полевой лазарет. Это уже решено. Дядя письмо получил вчера.

Я села. Стул подо мной скрипнул, и я вдруг поняла, что сижу в той же кухне, где меня учили варить отвар от лихорадки, где я первый раз зашивала рану на руке Литы, когда та упала с лошади. Здесь пахло чабрецом, сухим деревом и старой ржавчиной от ведра. Здесь меня никто не стер из реестра. Здесь меня даже слышали.

— Откуда ты знаешь про лазарет, мама?

— Твой дядя сказал. Он в совете гильдии сидит с лета.

Я кивнула. Дядя хорошо сидел — на двух стульях сразу: и в роду Вельт, и в гильдейском совете, и в той памяти, которую род Каэрн ему задолжал за старые услуги. Я подняла рукав. Печать кровоточила уже не алой, а темной, сухой — запеклась коркой, но края ее горели. Мать охнула, я перехватила ее руку на полпути.

— Не трогай. Она реагирует.

— На что?

— На расстояние.

Мать отняла руку. Я видела, как она перебирает варианты: лечь в постель, вызвать травницу, послать за Дарвеном, написать Торису. Ни один из них не годился, и она это понимала.

— Ты вернешься, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да. Не за ним. За Литой.

— И за ключом, — добавила мать, и я услышала в ее голосе то, что она не решалась произнести вслух: расчет. — Без ключа от лечебницы Каэрна тебя в Эрнвуд не возьмут, а без Эрнвуда Лита пропадет.